Возраст, которого не было

Я перестал отмечать дни рождения в двадцать семь. Не потому, что боялся стареть. Никогда не понимал людей, которые с ужасом искали первые морщины или выдёргивали седые волосы, будто вместе с ними можно было выдернуть несколько прожитых лет. Мне старость казалась чем-то нормальным, почти заслуженным. Человек живёт достаточно долго, чтобы тело начало хранить это на себе: шрамы, складки возле глаз, более тяжёлые движения по утрам, привычка щуриться при чтении мелкого текста. Мне даже нравилась мысль, что однажды я стану похож на отца — не внешне целиком, а каким-нибудь незначительным жестом, который сам замечу слишком поздно. Он всегда потирал правую сторону шеи, когда уставал. В детстве я смеялся над этим. После двадцати иногда ловил себя на том же движении и думал, что вот так, наверное, всё и начинается. Только со мной оно почему-то не начиналось. В двадцать семь я заметил это впервые не в зеркале, а на фотографии. Старый снимок с побережья стоял у меня дома несколько лет: мокрые волосы, загорелое лицо, доска под мышкой, океан за спиной. Мне там был двадцать один. Я поставил рядом фотографию, сделанную за неделю до двадцать седьмого дня рождения, и минут пять искал отличия. Не потому, что был напуган. Скорее из любопытства. Шесть лет — не такой срок, чтобы лицо обязано было радикально измениться. Но потом нашёл фотографию, где мне было девятнадцать. Потом восемнадцать. Потом семнадцать. Изменения были. Разумеется, были. В семнадцать лицо ещё оставалось подростковым, плечи уже, тело легче. В девятнадцать я выглядел взрослее. К двадцати одному изменения почти закончились. А потом словно кто-то нажал паузу. В двадцать восемь я выглядел как в двадцать семь. В двадцать девять — как в двадцать восемь. К тридцати мне перестало быть интересно сравнивать фотографии. Я сходил к врачу один раз. Потом к другому. А потом ещё к четырём, потому что человек способен сколько угодно убеждать себя, что не боится, пока не начинает платить деньги шестому специалисту за тот же самый ответ. Мне проверяли гормоны, щитовидную железу, кровь, печень, почки, маркеры воспаления, метаболизм, спрашивали про сон, питание, алкоголь, наркотики, спорт, семейные заболевания. Один врач сказал, что мне просто повезло с генетикой. Другой посоветовал наслаждаться, пока могу. Третий пошутил, что через десять лет я буду благодарить организм. Я смеялся вместе с ними. Так было проще. Никому не рассказал, что волосы у меня тоже почти перестали меняться. Что мелкий шрам на подбородке, который должен был постепенно светлеть, оставался одинаковым годами. Что однажды я специально сделал отметку на фотографии родинки возле ключицы, а через три года она выглядела абсолютно так же — размер, форма, цвет. Можно убедить себя, что лицо стареет медленно. Сложнее убедить себя, что тело решило остановиться целиком. Но до сегодняшнего дня я хотя бы считал, что оно остановилось. Фотография из B-3 заставила меня подумать о другом. На ней был океан. Снимок ничего не значил бы для остальных. Берег, вода, низкое серое небо, фигура мужчины на расстоянии. Даже нельзя было с уверенностью сказать, что это я. Но на обороте был мой почерк. Я всё ещё не старею. А ниже: Не говорите им. Я не испугался почерка. Я испугался пляжа. Я его узнал. Помнил чёрные камни справа от берега, хотя на фотографии они почти не попадали в кадр. Помнил деревянную лестницу, ведущую с парковки вниз. Помнил маленькую закусочную наверху, где кофе всегда был слишком горячим и слишком плохим, но отец всё равно покупал его, потому что говорил, что хороший кофе рядом с океаном — подозрительная роскошь. Помнил участок сильного обратного течения примерно в четырёхстах метрах левее. Мать запрещала мне там плавать, а я, разумеется, плавал именно там. Только впервые наша семья приехала на этот берег, когда мне было девятнадцать. Дата на фотографии утверждала, что мне было девять. Хуже всего было то, что, когда я смотрел на снимок достаточно долго, появлялось второе воспоминание. Я был ребёнком. Я стоял на этом же берегу босиком. Вода была ледяной. Кто-то держал меня за плечо. Я не видел лица. И мужской голос говорил: «Не заходи глубже, Ноа. Оно возвращает не всё». Я не знал, откуда взялось это воспоминание. Поэтому никому не рассказал. После всего, что произошло с нами за последние часы, признание в ещё одной невозможной памяти вряд ли кого-нибудь удивило бы. Мэдисон записала бы. Эдриан нашёл бы термин, который звучал бы достаточно научно, чтобы стало ещё страшнее. Франк пошутил бы. Алекс, если бы находился в состоянии разговаривать, сказал бы что-нибудь неприятно точное. Мэтт промолчал бы. Лора посмотрела бы так, будто знает больше, чем говорит. Ричард... Я оборвал мысль. Мы договорились не собирать его обратно. Странная формулировка. Человека не собирают воспоминаниями. По крайней мере, раньше я так думал. После B-3 я уже не был уверен. Мы двигались по боковому коридору около двадцати минут после того, как оставили позади женский голос. Я не смотрел на часы. Франк запретил доверять одному источнику времени, пока мы не найдём хотя бы два независимых устройства, показывающих одинаковые значения больше пяти минут подряд. Решение казалось разумным. После того как пулевая рана Алекса успела постареть на несколько часов за сорок минут, часы стали не намного надёжнее гадания по внутренностям. Франк шёл первым. Он больше не угадывал дорогу. И, судя по его лицу, был этому рад. Первые несколько минут после B-3 его способность знать повороты заранее выглядела полезной. Потом мы поняли, что полезным может оказаться именно то, что хочет привести тебя в определённое место. После этого каждый правильный выбор Франка стал восприниматься почти как симптом. Теперь он останавливался перед каждым пересечением коридоров, осматривал стены, пол, потолок, проверял воздух, прислушивался и только потом выбирал направление. Иногда подбрасывал монету. Не для решения. Просто смотрел, что выпадет, а затем шёл в противоположную сторону. Я не спрашивал, зачем. Возможно, он тоже пытался понять, существует ли здесь ещё случайность. Алекс лежал на носилках между Итаном и мной. Мы сменили Ноа — то есть меня — я едва не усмехнулся собственной мысли. Усталость уже начинала превращать сознание в кашу. Итан держал переднюю часть, я заднюю. Алекс был тяжёлым не столько из-за веса, сколько из-за необходимости двигаться плавно. Любой резкий поворот отдавался в его боку. Мэдисон шла рядом и каждые несколько минут проверяла пульс, дыхание, реакцию зрачков и повязку.

— Имя, — сказала она.

Алекс не открыл глаз.

— Моё или твоё?

— Твоё.

— Алекс.

— Фамилия.

— Смотря какая версия документов.

Мэдисон наклонилась ближе.

— Я сейчас проверю твоё сознание ударом.

Он открыл один глаз.

— Насилие над пациентами.

— Ты не пациент. Ты наказание.

— Запиши в карту.

— Уже.

Он едва заметно улыбнулся. Я тоже. Хороший признак. Пока человек способен раздражать врача намеренно, он хотя бы понимает, где находится. Хотя после последних часов я уже не был уверен, что это правило работает. Мэтт шёл немного впереди Лоры. Он берег бок, хотя делал вид, что нет. Лора это замечала. Несколько раз её рука автоматически двигалась к нему, когда он спотыкался или слишком резко поворачивался, но каждый раз она останавливала себя прежде, чем коснуться. Между ними оставалось меньше метра. Казалось, там километры. Эдриан замыкал строй. Я не любил, когда он находился сзади. Не потому, что не доверял ему. Скорее потому, что ещё не решил, кому именно должен не доверять: Эдриану, V-0, его памяти, архивам о нём или собственному желанию считать его просто человеком, попавшим в ту же ловушку. В этом месте подозрение быстро переставало быть инструментом выживания и становилось образом мышления. Если достаточно долго сомневаться во всех, в какой-то момент перестаёшь понимать, что вообще означает доверие. Раньше доверие было простым. Я доверяю Итану — значит, если услышу его голос за спиной, могу повернуться. Теперь нет. Я доверяю Итану — значит, если услышу его голос за спиной, сначала проверю, где находится настоящий Итан. Я доверяю Мэдисон — значит, позволю ей лечить меня, но не обязательно поверю её воспоминаниям. Я доверяю Алексу — значит, если он скажет, что видел Ричарда, поверю, что он действительно видел то, что считал Ричардом. Разница казалась маленькой. На самом деле в ней помещалась вся наша нынешняя жизнь. Итан слегка повернул голову.

— Ты когда-нибудь ломал левую руку?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что сначала я решил, что ослышался.

— Что?

Он смотрел не на меня. На стену.

— Левую руку. Ломал?

— Нет.

— Точно?

— Думаю, перелом я бы запомнил.

— Тогда почему она была сломана?

Мы остановились. На стене справа висел рентгеновский снимок. Не терминал. Не экран. Обычная плёнка в старой световой панели, которую я сначала принял за очередной мёртвый медицинский стенд. Свет внутри панели был слабым, желтоватым, но достаточным. Снимок предплечья. Я увидел фамилию ещё до того, как подошёл.

REYES, NOAH

На секунду ничего не почувствовал. Наверное, организм иногда понимает раньше сознания, что информации слишком много, и просто выключает реакцию. Я поставил носилки на пол. Мэдисон сразу посмотрела.

— Что случилось?

Я указал. Она подошла. На снимке отчётливо виднелся старый перелом лучевой кости. Даже я это понял. Кость давно срослась, но линия деформации оставалась. Я посмотрел на собственную левую руку. Нормальная. Та же, что всегда. Я сломал два пальца ноги в семнадцать. Вывихнул плечо в двадцать. Рассёк колено о коралл настолько глубоко, что врач потом показывал мне кусочек ткани, который вытащил из раны. Получал трещину ребра после неудачного падения с доски. Левую руку — никогда. Я помнил все серьёзные травмы. Не потому, что обладал идеальной памятью. Просто боль хорошо запоминается.

— Может быть другой Ноа Рейес, — сказал Франк.

Я подошёл к панели. Под фамилией стоял номер пациента. Я его знал. Не наизусть. Но видел достаточно раз в документах перед миссией. Первые цифры совпадали. Последние тоже. Я проверил ещё раз.

— Это мой номер.

Франк перестал улыбаться. Мэдисон встала рядом.

— Дай руку.

Я протянул. Она начала ощупывать предплечье. Пальцы двигались медленно, профессионально, без лишнего давления. Когда дошла примерно до середины лучевой кости, остановилась. Нажала. Я почувствовал слабую неприятную боль. Не сильную. Скорее ту тупую чувствительность, которую замечаешь только после того, как кто-то специально нажал. Мэдисон нахмурилась.

— Ещё раз.

Она провела пальцами вдоль кости.

— Здесь есть утолщение.

— И?

— Возможно, костная мозоль.

Я посмотрел на неё.

— После перелома?

— Да.

Я засмеялся. Тихо. Нервно.

— Я никогда её не ломал.

Мэдисон подняла глаза.

— Твоё тело с тобой не согласно.

Я снова посмотрел на снимок. Дата была почти стёрта. Подошёл Эдриан. Он достал фонарь и направил свет сбоку. Цифры проявились лучше. Год. Я посчитал. Потом ещё раз.

— Мне было двенадцать.

— Если дата настоящая, — поправила Лора.

Я кивнул. Правильно. Мы больше не имели права говорить «это было», только «запись утверждает».

— В двенадцать я жил в Канаде. Руку не ломал.

Мэдисон продолжала изучать снимок.

— Перелом был серьёзный. Не тот, который можно не заметить. Смещение. Судя по состоянию, проводилась репозиция.

— Операция?

— Возможно. Нужен другой снимок.

Франк осмотрел стену.

— Если место решило устроить Ноа бесплатное медицинское обследование, надеюсь, хотя бы стоматолог будет дальше.

Я посмотрел на него.

— Ты первый.

— Тогда отказываюсь.

На секунду стало легче. Потом загорелась следующая панель. Слева. На ней был снимок грудной клетки.

REYES, NOAH

Та же дата рождения. Другой номер исследования. Мэдисон подошла. Я остался на месте. Мне почему-то уже не хотелось смотреть.

— Что там?

Она молчала слишком долго.

— Мэдисон.

— Левое лёгкое.

— Что с ним?

— Следы старого повреждения.

Я подошёл. Она указала.

— Здесь могла быть травма. Возможно, дренирование плевральной полости. Трудно сказать по одному снимку.

Я машинально коснулся левой стороны груди. Ничего. Потом пальцы нашли небольшой участок кожи между рёбрами. Шрам. Я знал о нём. Всегда считал, что получил его подростком, когда напоролся на металлический край забора. Так мне говорили родители. По крайней мере... Я замер. Так мне говорили родители? Я попытался восстановить разговор. Отец. Кухня. Я спрашиваю про шрам. Он отвечает... Ничего. Мать? Ничего. Я просто знал, откуда он. Но не мог вспомнить, кто мне это рассказал.

— Ноа? — спросил Итан.

Я не ответил. Попытался вспомнить сам момент травмы. Забор. Какой? Где? С кем я был? Сколько мне было? Пусто. У меня существовало объяснение шрама без воспоминания о событии. Раньше это казалось нормальным. Сейчас перестало.

— Я не помню, откуда он, — сказал я.

Мэдисон посмотрела на меня.

— Шрам?

— Я думал, что знаю. Сейчас понял, что не помню.

Алекс заговорил с носилок:

— Добро пожаловать.

Я посмотрел на него. Он не улыбался.

— Куда?

— Туда, где память сообщает факт, но отказывается показывать источник.

Никто не нашёл, что ответить. Загорелась третья панель. Потом четвёртая. Пятая. Коридор впереди постепенно освещался. Одна за другой. На каждой стояла моя фамилия. Мы не двигались. Свет включался дальше сам. Будто кто-то показывал маршрут. Франк поднял оружие.

— Не нравится.

— Мне тоже, — сказал я.

— Тебе сегодня вообще персональное обслуживание.

На третьей панели был снимок черепа. На четвёртой — колено. На пятой — позвоночник. Дальше медицинские фотографии. Я подошёл к первой. На фотографии был мой торс. Моложе. Или такой же. Сложно сказать. На груди несколько электродов. На шее маркером написано:

R-03

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— R-03, — прочитал Франк. — У нас уже есть A-03. Очень оригинальные люди.

Эдриан подошёл ближе.

— Это может быть не обозначение роли.

— А что?

— Серия исследования. Группа. Протокол.

— Или номер Ноа в очереди на полный пиздец.

— Тоже возможно.

Я почти улыбнулся. Почти. Под фотографией стояла дата. Мне должно было быть пятнадцать. На снимке я выглядел примерно на двадцать пять. Лора сказала:

— Это может быть подделка.

Я повернулся.

— Знаю.

— Я серьёзно. После всего, что мы видели, фотография не доказательство.

— Я знаю.

Она хотела сказать ещё что-то. Я перебил:

— Проблема не в фотографии.

Я расстегнул ворот. На шее, чуть ниже ключицы, находилась маленькая родинка. На снимке — та же. Рядом едва заметный белый шрам. Я коснулся себя. Нашёл. Мэдисон подошла.

— Покажи.

Я оттянул ткань. Она сравнила.

— Похоже.

— Я знаю этот шрам.

— Откуда?

Я открыл рот. И снова ничего. Знал. Но не помнил. Впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Не так, как при нападении существ. Там страх был простым. Что-то хочет тебя убить — тело отвечает адреналином, сердце ускоряется, мышцы готовятся бежать или драться. Даже если существо имеет восемь конечностей и говорит голосом твоего друга, задача остаётся понятной. Это было хуже. Я не мог убежать от собственной кости. Не мог выстрелить в шрам. Не мог приказать памяти объясниться. Я смотрел на собственные руки и впервые воспринимал их как документы, которые кто-то мог заполнить без моего участия. Мэдисон, кажется, поняла.

— Ноа.

— Что?

— Не пытайся сейчас вспоминать насильно.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, что именно происходит, когда вы пытаетесь заполнить пробел.

Я подумал об Алексe. О третьем человеке. О Ричарде, которого мы чуть не собрали из несовместимых воспоминаний.

— Думаешь, если я буду вспоминать, оно мне что-нибудь подставит?

— Думаю, я не знаю.

Хороший ответ. Наверное, лучший из возможных. Мы пошли дальше. Панели продолжали включаться. На одной мне было семнадцать. На следующей — двадцать три. Потом двадцать девять. Потом тридцать четыре. Я остановился. Мне тридцать. По крайней мере, насколько я знал. На фотографии с датой, соответствующей тридцати четырём, я выглядел точно так же. Не старше. Ни на день. Под ней находилась таблица.

CELLULAR AGE: 27.4

Следующая:

CHRONOLOGICAL AGE: 34

CELLULAR AGE: 27.4

Ещё одна.

CHRONOLOGICAL AGE: 41

CELLULAR AGE: 27.5

Я почувствовал холод. Франк больше не шутил. Мэдисон приблизилась почти вплотную.

— Это невозможно.

— Наконец-то, — сказал я. — Хоть что-то новое.

Она не отреагировала. Дальше:

CHRONOLOGICAL AGE: 48

CELLULAR AGE: 27.3

Потом:

55

27.4

Я перестал читать. Итан прочитал за меня.

— Шестьдесят два.

Я посмотрел.

CELLULAR AGE: 27.4

Мне стало трудно дышать. Не от паники. От ощущения, что пространство вокруг стало слишком маленьким. Если данные были настоящими, я должен был быть стариком. Если ложными — кто-то очень тщательно построил ложь именно для меня. Не знал, какой вариант хуже. Мэдисон смотрела на значения.

— Они не показывают отсутствие старения.

Я повернулся.

— Что?

Она указала на таблицу.

— Если бы клетки просто перестали стареть, показатели не были бы настолько стабильными. Даже при крайне замедленном старении должны накапливаться изменения. Повреждения ДНК. Эпигенетические сдвиги. Теломерная динамика. Митохондриальные изменения. Не обязательно линейно, но...

Она замолчала.

— Но что?

— Это выглядит не как остановка.

— А как?

Она посмотрела на меня. Я уже знал, что мне не понравится.

— Как возврат.

Никто не заговорил.

— Объясни, — сказал я.

— Представь, что организм стареет нормально. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять... изменения накапливаются. А потом в какой-то момент большая часть биологических показателей возвращается к предыдущему состоянию.

— Омолаживается?

— Не совсем. Если бы это было простое омоложение, исчезали бы некоторые приобретённые повреждения. Но твои шрамы остаются. Перелом остаётся. Повреждение лёгкого остаётся.

Она снова посмотрела на снимки.

— Похоже, возвращается не всё.

У меня всплыл голос с пляжа. Оно возвращает не всё. Я почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Я это уже слышал.

Мэдисон резко посмотрела.

— Что?

Я молчал. Можно было снова оставить при себе. Ещё один секрет. Ещё одна маленькая ложь, которая однажды кого-нибудь убьёт. После Лоры мне почему-то особенно не хотелось становиться следующим человеком, который решает за остальных, какую правду им можно выдержать.

— На фотографии из B-3 был пляж, — сказал я. — Я его помню.

— Ты говорил.

— Не всё.

Все остановились. Я продолжил:

— По дате мне было девять. Но впервые я оказался там в девятнадцать. И всё равно у меня есть воспоминание, где я ребёнок. Кто-то держит меня за плечо и говорит не заходить глубже.

Мэдисон ждала.

— Что именно говорит?

Я посмотрел на неё.

— «Оно возвращает не всё».

Никто не пошутил. Даже Франк. Эдриан подошёл к таблице.

— Значит, фраза могла относиться не к воде.

— Спасибо, Вейл. А я уже собирался обвинить океан.

Франк наконец ожил.

— Я бы пока океан тоже не оправдывал.

Я усмехнулся. И был ему благодарен. Серьёзно. Иногда шутка не уменьшает страх. Просто напоминает, что страх пока принадлежит тебе. Последняя панель впереди включилась сама. На ней не было фотографии. Только текст.

SUBJECT: REYES, NOAH

BIOLOGICAL CONTINUITY: CONFIRMED

MEMORY CONTINUITY: INCOMPLETE

AGING: NORMAL

Я перечитал последнюю строку.

— Нормальное?

Мэдисон тоже нахмурилась. Ниже появилась новая.

RESET RESPONSE: SUCCESSFUL

Ещё одна.

TOTAL CONFIRMED RESET EVENTS: 6

Я почувствовал, как пересохло во рту. Шесть. Не одна странность. Не единичное событие. Шесть раз.

EARLIEST CONFIRMED EVENT: AGE 27

LATEST CONFIRMED EVENT: AGE 62

И ниже:

CURRENT BIOLOGICAL STATE: POST-RESET

Франк тихо выругался. Я смотрел на слово CURRENT.

— Если верить этому, — сказал я, — мне шестьдесят два?

— Нет, — ответила Мэдисон.

Я посмотрел на неё.

— Спасибо.

— Я не это имею в виду. Мы не знаем, что здесь означает хронологический возраст. Эти данные могут принадлежать другой последовательности событий, другому состоянию, другому набору наблюдений. После всего, что мы видели, нельзя просто вычесть дату рождения.

— Тогда сколько мне?

Она не ответила. И это было хуже. Экран мигнул. Появилась ещё одна строка.

RESET EVENT 7 — NOT COMPLETED

У меня внутри всё похолодело.

INTERRUPTION CAUSE: EXTERNAL INTERFERENCE

Следующая:

SECOND SUBJECT ENTERED PROCEDURE

Эдриан приблизился.

— Второй субъект?

Экран:

IDENTITY WITHHELD

Франк посмотрел на меня.

— Знакомый?

— Если бы я знал, это сильно упростило бы разговор.

Появилась фотография. Плохого качества. Двое мужчин в медицинском помещении. Один сидел спиной. Я. Другой стоял рядом. Высокий. Широкоплечий. Тёмная одежда. Лицо закрывала засветка. Мэдисон приблизила взгляд к экрану.

— Он держит тебя.

Я увидел. Мужчина действительно держал ладонь у меня на затылке. Не как охранник. Не как врач. Скорее удерживал в сознании. На нижнем краю фотографии была часть подписи.

...KANE

У всех изменилась реакция. Я почувствовал это, даже не глядя. Франк первым сказал:

— Ричард.

Мэдисон молчала. Алекс открыл глаза.

— Покажи.

Повернуть панель было невозможно, поэтому Итан помог ему немного подняться. Алекс долго смотрел.

— Не вижу лица.

— Но фамилия, — сказал Франк.

— Я умею читать.

— Поздравляю.

Алекс проигнорировал.

— Не называйте его Ричардом.

Я посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что мы уже один раз чуть не позволили системе выбрать, какой Ричард настоящий.

Франк медленно кивнул.

— Справедливо.

Мэдисон приблизилась к подписи.

— Здесь перед Kane что-то есть.

Эдриан посветил фонарём. Несколько букв были повреждены. Оставалось:

SUBJECT K... KANE

Имя отсутствовало. Не Ричард. Просто Кейн. Я посмотрел на мужчину. Телосложение действительно могло принадлежать Ричарду. Рост похож. Плечи. Манера держаться. Но что-то было неправильным. Я не мог объяснить. Может быть, наклон головы. Может быть, рука на моём затылке. Ричард, которого я знал, редко касался людей без необходимости. Этот человек делал это естественно. Почти по-семейному. Экран вывел последнюю строку:

RESET EVENT 7

REYES FAILURE EXPECTED

KANE INTERVENTION UNAUTHORIZED

BOTH SUBJECTS SURVIVED

Я смотрел на слово BOTH. Оба выжили. Значит, кем бы ни был этот Кейн, он не был просто врачом. Он участвовал.

— У нас теперь два Кейна? — спросил Итан.

Франк вздохнул.

— Нет. У нас есть фотография человека без лица и половина фамилии. Давайте хотя бы пять минут не создавать родственников из воздуха.

Я почему-то посмотрел на него. Фраза зацепилась. Родственников. Не знаю почему. Я снова посмотрел на фотографию. И на секунду мне показалось, что я помню этого мужчину. Не лицо. Голос. Тот самый пляж. Рука на плече. Не заходи глубже, Ноа. Оно возвращает не всё. Я почувствовал, как сердце ударило сильнее. Нет. Я не стал говорить. Не потому, что хотел скрыть. Потому что Мэдисон только что предупреждала меня не заполнять пробелы. Я не знал, действительно ли голос принадлежал этому человеку или мозг уже пытался приклеить новое изображение к старой пустоте. Поэтому сделал единственное, чему научился у Ричарда. Не поверил первой версии. Экран погас. Все панели одновременно потухли. Коридор снова остался в свете наших фонарей. А потом я услышал океан. Тихо. Где-то впереди. Волны. Настоящие настолько, что я почти почувствовал соль на губах. Итан посмотрел на меня. Он тоже слышал. Значит, не только моя память. Франк поднял оружие.

— Если там реально пляж, я увольняюсь.

Никто не ответил. Из темноты впереди донёсся детский смех. Я узнал его. Свой. А затем мальчик, которого я не видел, произнёс:

— Ты опять слишком старый.

Мои пальцы сильнее сжали оружие. Голос продолжил:

— Давай сначала.

В конце коридора включился холодный белый свет. На полу появилась тонкая полоска воды. Она медленно поползла к нашим ботинкам. Солёная. Я понял это, даже не пробуя. Просто знал. И именно это напугало сильнее всего. Потому что вместе с запахом океана ко мне пришло ещё одно воспоминание. Я стоял на том пляже. Мне было девять. Потом двадцать семь. Потом тридцать четыре. Потом сорок восемь. Потом шестьдесят два. Воспоминания накладывались друг на друга, но во всех мужчина рядом со мной оставался почти одинаковым. Высокий. Тёмный силуэт. Фамилия Кейн. И каждый раз перед тем, как вода касалась моих ног, он говорил одну и ту же фразу:

— На этот раз постарайся запомнить меня.

Я поднял оружие на белый свет впереди. И впервые за всё время внутри ECHO подумал не о том, почему я не старею. Вопрос оказался неправильным. Нужно было спрашивать другое. Сколько раз я уже успел состариться?