Кровь не забывает

В семь лет я впервые понял, что моя кровь кому-то интереснее, чем я сам. Разумеется, тогда я не сформулировал бы это именно так. В семь лет вообще трудно воспринимать кровь как что-то отдельное от собственного тела. Она появлялась после разбитых коленей, порезов, содранной кожи на ладонях и укусов, которые я расчёсывал вопреки запретам матери. Взрослые промывали рану, прижимали к ней салфетку, заклеивали пластырем и через несколько минут разрешали вернуться во двор. Кровь была просто неприятной красной жидкостью, означавшей, что следующие несколько дней нельзя будет спокойно принимать душ. У меня всё работало немного иначе. Мать говорила, что я родился «слишком чувствительным ко всему, что ползает». Врачи называли это иначе. Гиперреактивность иммунной системы. Повышенная чувствительность к белкам слюны насекомых. Нетипичный аллергический ответ. Наследственная предрасположенность, хотя ни у матери, ни у отца ничего похожего не было. Каждый новый специалист находил собственное название для одной и той же проблемы, но смысл оставался простым: если обычного ребёнка кусал комар, у него появлялась маленькая зудящая точка. Если комар кусал меня, через несколько часов кожа вокруг становилась горячей, плотной и красной, а пятно иногда разрасталось почти на всю ладонь. С муравьями было хуже. С осами — намного хуже. Некоторых жуков мне запрещали даже брать в руки. Однажды, когда мне было пять, я подобрал возле дома крупного жука с зелёным панцирем. Он не укусил меня. Просто несколько секунд ползал по ладони, прежде чем мать увидела и заставила стряхнуть его в траву. Через полчаса пальцы начали чесаться, потом покраснели, а к вечеру распухли так, что я не мог нормально сжать кулак. Мать тогда сказала:

— Я же просила тебя не трогать их.

Я плакал не от боли. Мне было обидно.

— Он ничего мне не сделал.

— Я знаю.

— Тогда почему?

Она долго смотрела на мою руку.

— Потому что твоё тело иногда пугается раньше тебя.

Это объяснение мне понравилось. Получалось, проблема была не во мне. Моё тело просто было трусом. Следующие два года я представлял иммунную систему маленькой армией внутри себя, которая при виде любой подозрительной букашки начинала стрелять во все стороны. Эта мысль даже веселила меня, пока последствия ограничивались опухшей рукой, зудом и лекарствами. В семь лет стало не смешно. Я хорошо помню тот день, хотя некоторые его части позже пришлось восстанавливать по рассказам родителей. Память вообще странно обращается с детскими событиями. Она сохраняет бесполезное с невероятной точностью и выбрасывает то, что взрослый человек посчитал бы главным. Я не помню, что ел на завтрак. Не помню, куда мы собирались вечером. Не помню, была ли суббота или воскресенье. Зато помню цвет ведра. Синее. С одной стороны пластик выгорел почти до белого. Ведро лежало перевёрнутым возле старого сарая за домом. Я искал маленькую металлическую машинку, которую потерял накануне, и решил, что она могла закатиться туда. Машинки не было. На внутренней стороне ведра сидел жук. Тёмно-коричневый, почти чёрный. Продолговатый. Панцирь блестел на солнце. Усики постоянно двигались, будто он ощупывал ими воздух. Я присел. Мать была в доме. Отец ремонтировал что-то в гараже. Никто не видел. Это было важно. Потому что я прекрасно знал, что делать нельзя. Я протянул палец. Жук забрался на него. Ничего не произошло. Я смотрел, как он перебирает лапками по коже, и чувствовал себя победителем. Мне казалось, я только что доказал взрослым, врачам и собственной трусливой иммунной армии, что они ошибаются. Я даже прошептал:

— Видишь?

Не знаю, кому. Наверное, самому себе. Жук добрался до основания большого пальца. И укусил. Боли почти не было. Два быстрых укола. Я дёрнул рукой, жук упал в траву и исчез. На коже остались две крошечные точки. Я вытер их о шорты. Через несколько минут ладонь начала чесаться. Я уже знал, что будет дальше, поэтому решил не говорить матери. Гениальная логика семилетнего ребёнка: если взрослые не узнают о проблеме, проблема, возможно, тоже не узнает о взрослых. Через десять минут пальцы начали опухать. Я сунул руку в карман. Через пятнадцать перестал нормально сгибать большой палец. Тогда испугался. Пошёл в дом. Мать стояла у раковины. Я помню, как долго не решался показать руку. Она обернулась сама. Сначала посмотрела на лицо. Потом на карман.

— Что ты сделал?

— Ничего.

Она сразу поняла, что я вру.

— Итан.

Я достал руку. Никогда не забуду, как изменилось её лицо. Не крик. Не злость. Именно лицо. Ребёнок очень быстро понимает разницу между взрослым, который сердится, и взрослым, который испугался. Мать схватила меня за запястье.

— Что тебя укусило?

— Жук.

— Какой?

— Не знаю.

— Где он?

— Ушёл.

— Как он выглядел?

Я попытался объяснить. Она уже звала отца. Мне дали лекарство, которое всегда лежало в кухонном шкафу. Потом ещё одно. На руку положили холодное полотенце. Отёк продолжал подниматься. Сначала запястье. Потом предплечье. Я помню, как отец нарисовал ручкой маленькую линию на коже выше красного участка.

— Зачем?

— Посмотрим, пойдёт ли дальше.

Через несколько минут краснота пересекла линию. Отец больше ничего не рисовал. Меня посадили в машину. Я всё ещё мог дышать нормально и поэтому считал родителей паникёрами. Даже злился, потому что мне обещали вечером мороженое, а теперь мы ехали в больницу. Примерно на половине дороги стало трудно вдохнуть. Не больно. Просто воздух перестал помещаться. Я делал вдох, но организм почему-то требовал ещё. Словно лёгкие забыли, где заканчивается полный вдох.

— Мам.

Она сразу повернулась.

— Что?

— Мне воздуха мало.

После этого отец поехал быстрее. Мать пересела назад. Она держала меня за лицо, заставляя смотреть на неё.

— Итан, слышишь меня?

Я кивнул.

— Говори со мной.

— Что говорить?

— Что угодно.

— Я хочу домой.

— Хорошо. Потом поедем домой. Что ещё?

— Мороженое.

Она рассмеялась. Слишком громко. Я понял, что она почти плачет.

— Купим.

— Ты вчера сказала, что нельзя.

— Сегодня можно.

— Почему?

Она не ответила. Потом стало тяжело говорить. Следующее воспоминание — потолок. Белый. Лампы двигались надо мной. На самом деле двигалась каталка, но ребёнку кажется, что движется потолок. Кто-то надел мне на лицо маску. Я слышал много голосов.

— Давление падает.

— Доступ есть?

— Есть.

— Вес?

Мать называла цифру. Игла вошла в руку. Я заплакал. Не из-за удушья. Из-за иглы. До сих пор кажется смешным. Организм мог перестать дышать, но семилетнего меня больше беспокоило, что кто-то собирается проколоть вену. Через несколько минут стало легче. Не хорошо. Просто легче. Я снова мог сделать вдох до конца. Лица взрослых перестали двигаться так быстро. И тогда я увидел мужчину. Он стоял за стеклянной перегородкой. Не врач. По крайней мере, не похож. На нём была тёмная рубашка с закатанными рукавами и пластиковая карточка на груди. Волосы короткие, тёмные. Возраст я тогда определить не мог. Сейчас, вспоминая, дал бы ему около сорока. Он смотрел через стекло. Не на меня. На пробирку. Медсестра только что набрала кровь и поставила её в пластиковый держатель. Мужчина следил именно за ней. Потом вошёл врач. Они поговорили. Я не слышал. Врач покачал головой. Мужчина что-то сказал. Врач снова покачал. Тогда мужчина показал на меня. Врач посмотрел. Мать тоже заметила.

— Кто это?

Никто не ответил. Через некоторое время мужчина исчез. Я почти забыл о нём. Почти. Через час состояние снова ухудшилось. Отёк уменьшался, но дыхание опять стало тяжёлым. Началась дрожь. Меня тошнило. Я помню холод, хотя мать позже говорила, что температура поднялась почти до сорока. В палате появилось больше людей. Один врач спорил с другим.

— Уже дали.

— Ответ нестабильный.

— Повторная доза.

— Не держит.

— Тогда переводим.

Кто-то сказал:

— Есть разрешение на B-четыре.

Другой ответил:

— Он ребёнок.

— Я вижу.

— Это не стандартный протокол.

— Стандартный не работает.

Я не понимал. Мать понимала ещё меньше.

— Что вы собираетесь ему дать?

Врач начал объяснять. Длинно. Слова «экспериментальный» я тогда не знал. Слово «препарат» знал. Слово «риск» тоже. Отец пришёл позже. Помню его подпись на бумаге. Рука у него дрожала. Перед тем как мне сделали очередной укол, в палату снова вошёл тот мужчина. На этот раз без стекла между нами. Он подошёл к кровати.

— Привет, Итан.

Я посмотрел на карточку. Не смог прочитать фамилию.

— Вы врач?

Он улыбнулся.

— Нет.

— Тогда зачем вы здесь?

Мать резко сказала:

— Хороший вопрос.

Мужчина посмотрел на неё.

— Я работаю с лабораторией, которая помогла подобрать препарат.

— Какой лабораторией?

— Исследовательской.

— Название?

Он назвал. Я не запомнил. Позже много раз пытался. В памяти осталось только начало. Что-то на «К». Или мне хотелось, чтобы оно начиналось на «К». Мужчина присел рядом.

— Можно посмотреть руку?

Я протянул. Он не тронул отёк. Посмотрел на две маленькие точки укуса.

— Ты видел насекомое?

— Да.

— Хорошо запомнил?

— Да.

— Оно умерло?

Я нахмурился.

— Нет.

— Ты уверен?

— Оно убежало.

— Это не одно и то же.

Мать вмешалась:

— Простите, какое отношение это имеет к лечению?

Он поднялся.

— Возможно, никакого.

Тогда эта фраза ничего для меня не значила. Сейчас я понимаю, что это был первый вопрос, который они задавали мне не как пациенту. Препарат ввели через вену. Я ожидал боли. Вместо неё почувствовал холод. Он пошёл вверх по руке, дошёл до плеча, потом будто разлился по груди. Я сказал:

— Холодно.

Медсестра накрыла меня одеялом.

— Потерпи.

Мужчина смотрел на монитор. Не на меня. Опять. Все они смотрели на цифры. Через двадцать минут дыхание стало легче. Через час температура начала снижаться. К вечеру я попросил есть. Мать плакала в коридоре. Отец сидел рядом и держал меня за ногу, словно боялся, что я исчезну, если перестанет касаться. А мужчина с карточкой забрал три пробирки моей крови. Я видел. Спросил медсестру:

— Зачем ему?

Она посмотрела в сторону двери.

— Анализы.

— Почему три?

— Так нужно.

— Мне вернут?

Она рассмеялась.

— Кровь?

— Да.

— Нет.

Я задумался. Мне это не понравилось.

— Она моя.

Медсестра улыбнулась.

— У тебя ещё много.

Я повернулся к стене. Мне было семь лет. И почему-то мысль, что незнакомый человек унёс часть моей крови, беспокоила меня сильнее, чем всё остальное.

***

После больницы мать превратила наш дом в крепость против насекомых. Сетки на каждом окне. Средства от комаров. Проверка одежды после прогулок. Аптечка в машине. Аптечка дома. Ещё одна у бабушки. Мне запретили лазить по старому сараю, трогать жуков, подходить к муравейникам и вообще проявлять интерес ко всему, что имело хитиновый панцирь. Разумеется, именно после этого насекомые стали интересовать меня ещё больше. Запрет всегда придаёт предмету особую ценность. Я читал про них. Смотрел документальные фильмы. Узнал, что некоторые виды способны выдерживать условия, в которых человек погибнет почти сразу. Что паразиты умеют изменять поведение хозяев. Что гриб способен заставить муравья подняться туда, где спорам будет удобнее распространяться. Что оса может парализовать добычу, не убивая её, а затем использовать живое тело как источник пищи для личинок. Последнее несколько недель снилось мне по ночам. Мать однажды застала меня с энциклопедией.

— Ты издеваешься?

— Я читаю.

— Про жуков.

— Они не могут укусить через книгу.

Она хотела рассердиться. Не получилось. Села рядом.

— Почему они тебе так нравятся?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

На самом деле знал. Мне хотелось понять, почему моё тело их ненавидит. Дети иногда очень рано начинают искать объяснение тому, что делает их отличными от других. Я не хотел быть мальчиком, который может попасть в больницу из-за жука. Хотелось найти правило. Если понять правило, страх уменьшается. Так мне казалось. В восемь лет меня снова вызвали на обследование. Не в больницу. В отдельную клинику. Родителям сказали, что это контроль после тяжёлой аллергической реакции. Там взяли кровь. Шесть пробирок. В девять — восемь. В десять — девять. Я начал считать. Никто не говорил, зачем нужно столько.

— Исследования, — отвечала мать.

— Какие?

— Разные.

— Какие разные?

— Итан.

Это означало: перестань. Я переставал. До одиннадцати. В одиннадцать меня впервые спросили:

— После укусов ты находил насекомых мёртвыми?

Я сидел напротив женщины в белом халате. Не той, которую видел раньше. Молодая, светлые волосы собраны в хвост, очки без оправы.

— Иногда.

Она перестала писать.

— Иногда?

— Комаров.

— Сколько раз?

— Откуда я знаю?

— Попробуй вспомнить.

Я пожал плечами.

— Они же комары. Они постоянно где-то дохнут.

— После того как кусали тебя?

— Наверное.

Она записала.

— А клещи?

— Что клещи?

— Когда-нибудь кусали?

— Один раз.

— Что произошло?

— Отец вытащил.

— Он был жив?

Я попытался вспомнить.

— Не знаю.

— Подумай.

— Зачем?

Она улыбнулась.

— Нам важно понять твою аллергию.

— Аллергия зависит от того, умер клещ или нет?

Улыбка исчезла. Ненадолго.

— Иногда важны странные вещи.

Я запомнил ответ. Через несколько месяцев случилось то, о чём я никому не рассказал. Комар сел мне на предплечье. Я увидел. Обычно мать заставляла сразу прихлопывать, но мне стало интересно. Я позволил ему укусить. Наблюдал. Брюшко постепенно увеличивалось и темнело от крови. Я знал, что должен согнать его. Не стал. Через несколько секунд комар отлетел. Сел на подоконник. Я продолжал смотреть. Он сделал несколько шагов. Остановился. Перевернулся. Лапки дёрнулись. Потом перестали. Я сидел перед мёртвым комаром минут пять. Первая мысль была рациональной. Совпадение. Вторая — нет. Это из-за меня. Я завернул комара в бумагу. Хотел показать отцу. Потом вспомнил вопросы женщины в клинике. «После укусов ты находил насекомых мёртвыми?» И выбросил его. Не знаю почему. Наверное, впервые почувствовал, что взрослые ищут не причину моей болезни. Они ждали определённый ответ. В двенадцать меня укусила оса. Реакция была тяжёлой, но не такой, как раньше. Инъекция помогла быстро. Меня даже не госпитализировали. Оса после укуса упала на землю. Отец раздавил её ботинком прежде, чем я успел посмотреть. Я ничего не сказал. В тринадцать на ноге нашли клеща. Он был мёртв. Врач сказал, что такое бывает. Я спросил:

— Часто?

Он ответил:

— Достаточно.

Я ему не поверил. Начал записывать. Не в дневник. Дневники находят. Я использовал заднюю страницу старого учебника.

КОМАР — 3

КЛЕЩ — 1

ОСА — НЕИЗВЕСТНО

МУРАВЬИ — НЕ СЧИТАЛ

Потом зачеркнул. Показалось глупым. В четырнадцать я впервые решил проверить сам. Стыдно вспоминать. Поймал комара в прозрачную банку. Позволил ему сесть на руку. Он укусил. Через четыре минуты перестал нормально двигаться. Через семь умер. Я поймал второго. То же самое. Третий не укусил. Прожил. Я сидел на полу своей комнаты и смотрел на две мёртвые точки в банке. Внутри было неприятно. Не страх. Что-то другое. Ощущение, будто обнаружил в собственном теле комнату, о существовании которой никто не предупредил. На следующий день я порезал палец. Специально. Совсем немного. Капнул кровь в маленькую крышку. Поймал муравья. Положил рядом. Он обошёл кровь. Я подтолкнул. Муравей коснулся лапками. Ничего. Прошла минута. Он продолжал двигаться. Я почувствовал облегчение. Потом муравей начал чистить лапки. Через несколько минут движения стали странными. Он перевернулся. Я закрыл крышку. Больше не смотрел. Вечером выбросил всё в мусор. На следующий день женщина из клиники позвонила матери. Сказала, что мне нужно приехать на внеплановый анализ. Совпадение. Конечно. Я всё равно всю дорогу думал о банке. В клинике взяли десять пробирок. На этот раз я спросил:

— Что вы с ними делаете?

Медсестра даже не подняла глаз.

— Анализируем.

— Все десять?

— Да.

— На что?

— Врач объяснит.

Врач не объяснил. После приёма я пошёл в туалет. На обратном пути свернул не туда. По крайней мере, так сказал охранник позже. Коридор был почти такой же, только двери без табличек. В конце — стекло. За ним лаборатория. Я увидел красные пробирки в держателе. На одной была моя фамилия.

BROOKS

Я подошёл ближе. За стеклом работали двое. Один достал мою пробирку. Набрал кровь пипеткой. Перенёс в маленькую прозрачную чашку. В чашке что-то двигалось. Сначала я решил — насекомое. Нет. Слишком маленькое. Белое. Тонкое. Похожее на личинку. Человек добавил кровь. Организм резко согнулся. Потом начал биться о стенки. Второй сотрудник что-то записал. Первый добавил ещё. Движения прекратились. Я стоял и смотрел. Не понимал. Но знал одно. Это не было исследованием аллергии. Сзади раздался голос:

— Итан.

Я вздрогнул. Тот мужчина. Из больницы. Прошло семь лет. Я узнал его сразу. Он почти не изменился. Тогда впервые заметил это.

— Ты вырос.

— А вы нет.

Он слегка улыбнулся.

— Комплимент?

— Не знаю.

Посмотрел на лабораторию.

— Что они делают?

— Работают.

— С моей кровью.

— Да.

— Зачем?

Он подошёл к стеклу.

— Потому что она необычная.

— Из-за аллергии?

Пауза была слишком долгой.

— В том числе.

— Что там было?

— Где?

— В чашке.

— Биологический материал.

— Какой?

— Тебе четырнадцать.

— И?

— И тебе не обязательно знать всё, что происходит в лаборатории.

Я почувствовал злость.

— Это моя кровь.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Да.

Не «образец». Не «материал». Моя. Это почему-то успокоило.

— Она их убивает?

— Кого?

— То, что вы туда положили.

Он не ответил. Я подошёл ближе.

— Поэтому вы спрашиваете про насекомых?

— Отчасти.

— Что со мной не так?

Впервые его лицо стало серьёзным.

— Ничего.

— Не врите.

— Я не вру.

— Тогда почему моя кровь убивает всякую дрянь?

Он посмотрел через стекло.

— Может быть, вопрос нужно задавать наоборот.

— Как?

— Почему всякая дрянь так плохо переносит тебя.

Я не понял. Он положил руку мне на плечо.

— Не проводи больше эксперименты дома.

У меня внутри всё похолодело.

— Какие эксперименты?

Он убрал руку.

— Вот и хорошо.

И ушёл. Я никому не рассказал. Даже родителям. Особенно родителям. В ту ночь впервые запер дверь комнаты.

***

К пятнадцати я научился жить с ощущением, что за мной наблюдают. Не постоянно. Не как в кино. Никаких машин под окнами или людей в тёмных очках. Всё было гораздо проще. Раз в несколько месяцев звонила клиника. Раз в год появлялся новый врач. В школе медсестра почему-то всегда знала о моих анализах больше, чем должна была. После каждого серьёзного укуса кто-нибудь обязательно интересовался, удалось ли сохранить насекомое. Я начал врать.

— Нет.

Даже когда сохранял. Один раз нашёл мёртвого клеща после укуса. Положил в контейнер. Спрятал. Через два дня контейнер исчез. Я обыскал комнату. Ничего. Спросил мать. Она не брала. Отец тоже. Через неделю клиника позвонила. Я отказался ехать. Мать впервые серьёзно со мной поссорилась.

— Это твоё здоровье.

— Они не лечат меня.

— Что?

— Они изучают.

— Чтобы лечить.

— Тогда почему никто не говорит, что нашли?

— Потому что медицина так не работает.

— А как она работает?

Она замолчала. Я увидел усталость. И понял, что она действительно ничего не знает. Это было хуже. До этого я хотя бы мог злиться на родителей. Теперь оказалось, что они стоят с той же стороны двери, что и я. Просто ещё не поняли. В шестнадцать я перестал ездить добровольно. Тогда приехали они. Двое врачей. И тот мужчина. Мы сидели на кухне. Отец стоял у окна. Мать рядом со мной. Мужчина положил на стол папку.

— Мы хотим продолжить наблюдение.

— Нет, — сказал я.

Он посмотрел на родителей.

— Итан уже достаточно взрослый, чтобы участвовать в решении.

— Я решил.

— Хорошо.

Он закрыл папку. Я не ожидал.

— Всё?

— Всё.

— Вы не будете уговаривать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты имеешь право отказаться.

Я не поверил. Он встал. У двери остановился.

— Но если когда-нибудь произойдёт что-то необычное после контакта с животным, паразитом или неизвестным биологическим материалом, позвони.

Положил карточку. Без названия организации. Только номер.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что в таком случае обычная больница может не понять, что с тобой происходит.

— А вы поймёте?

— Возможно.

— Что вы мне ввели тогда?

Мать резко посмотрела. Мужчина не изменился в лице.

— Когда?

— Мне было семь.

— Тебе вводили несколько препаратов.

— Тот последний.

— Он остановил реакцию.

— Как называется?

— Итан...

— Как называется?

Он назвал буквенно-цифровой код. Я запомнил только конец.

...-4.

— Что он сделал?

— Спас тебе жизнь.

— Это не ответ.

— Пока другого у меня нет.

Он ушёл. Карточку я сохранил. Восемь лет. Ни разу не позвонил. До пожара.

***

Мне был двадцать один. К тому времени я почти убедил себя, что всё закончилось. Аллергия никуда не исчезла, но я научился контролировать её. Носил лекарства. Избегал мест, где риск укусов был высоким. Не позволял врачам брать кровь без понятной причины. Мёртвых насекомых больше не считал. Иногда видел. Старался не думать. Самое удобное свойство человека — способность привыкнуть почти к любой странности, если она достаточно долго не пытается тебя убить. Я работал. Жил. Тренировался. Строил планы. Мог неделями не вспоминать о клинике. Потом пришло письмо. Обычный конверт. Без обратного адреса. Внутри — карточка. Та самая. Я достал свою из ящика. Номера совпадали. На обороте новой было написано:

У ВАС ОСТАЛСЯ ОДИН ОБРАЗЕЦ.

Ниже адрес. Я должен был выбросить. Поехать в полицию. Позвонить родителям. Сделал самое глупое. Поехал. Здание находилось за городом. Невысокое. Серое. Без вывески. На проходной моё имя уже знали.

— Итан Брукс?

— Да.

— Документ.

Проверили. Пропустили. Я почти развернулся. До сих пор иногда думаю, что случилось бы, если бы ушёл тогда. Возможно, ничего. Возможно, вся моя жизнь изменилась бы. Возможно, именно поэтому такие мысли бесполезны. Прошлое всегда предлагает идеальные решения после того, как возможность выбрать исчезла. Внутри пахло антисептиком и металлом. Меня провели вниз. Один этаж. Потом ещё. Там ждал мужчина. Тот же. Постаревший. Наконец-то. Седина на висках. Морщины возле глаз. Я неожиданно почувствовал облегчение. Он хотя бы был человеком.

— Давно не виделись.

— Не могу сказать, что скучал.

— Я тоже.

— Врёте.

— Да.

Он пожал мне руку.

— Зачем позвали?

— Потому что программу закрывают.

— Какую?

— Твою.

— У меня была программа?

— У твоей крови.

Я не улыбнулся.

— Очень смешно.

— Не шучу.

Он провёл меня в комнату. На столе стоял небольшой охлаждаемый контейнер. Открыл. Внутри одна пробирка. Старая маркировка. Моё имя. Дата. Мне семь лет. Я долго смотрел.

— Это кровь из больницы?

— Да.

— Вы хранили её четырнадцать лет?

— Часть.

— Зачем?

— Исследования.

— Какие?

— Те, о которых тебе не должны были рассказывать.

— А сейчас?

— Сейчас часть программы закрыта.

— Часть?

Он проигнорировал. Я посмотрел на пробирку.

— Что вы нашли?

Он сел.

— Твоя кровь необычно реагирует на некоторые биологические структуры.

— Паразитов.

Он посмотрел.

— Откуда знаешь?

— Не совсем идиот.

— Никогда так не думал.

— Она их убивает?

— Иногда.

— Почему?

— Не знаем.

Это прозвучало искренне.

— Четырнадцать лет изучали и не знаете?

— Мы знаем гораздо больше, чем четырнадцать лет назад. Но не достаточно, чтобы ответить одним предложением.

— Попробуйте несколькими.

Он усмехнулся. Потом стал серьёзным.

— Твоя иммунная система с рождения реагировала на некоторые чужеродные белки чрезмерно. Это было до больницы. До препарата. До нас.

Я запомнил. До препарата.

— А после?

Он посмотрел на пробирку.

— После некоторые показатели изменились.

— Какие?

— Итан.

— Нет. Вы позвали меня сюда. Хотели поговорить — говорите.

Он некоторое время молчал.

— Препарат не должен был дать долгосрочного эффекта.

— Но дал.

— Возможно.

— Какого?

— Мы не уверены.

— Опять.

— Наука чаще состоит из «не уверены», чем тебе хотелось бы.

— Тогда почему закрываете?

— Потому что результаты передают дальше.

Я насторожился.

— Кому?

Он посмотрел на меня. И впервые за всё время не ответил.

— Кому?

— Другой программе.

— Какой?

— Я не могу сказать.

— Они получат мою кровь?

Пауза. Вот она.

— Получат?

— Образцы принадлежат исследовательской организации.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Нет.

— Юридически...

— Мне плевать юридически.

— Я понимаю.

— Это моя кровь.

— Я знаю.

— Тогда уничтожьте.

Он посмотрел на пробирку.

— Эту могу.

— Остальные?

Молчание.

— Сколько их?

— Не знаю.

— Не врите.

— Правда не знаю.

— Вы четырнадцать лет брали у меня по десять пробирок и теперь не знаете, где они?

— Не все сохранялись.

— Сколько сохранилось?

Он потёр лицо.

— Больше, чем должно было.

У меня похолодели руки.

— Кому вы их отдали?

Он поднял глаза.

— Я сказал, что не могу ответить.

— Тогда зачем позвали?

— Чтобы предупредить.

— О чём?

Он открыл рот. В здании завыла сигнализация. Не пожарная. Я понял это сразу. Звук был слишком низким. Мужчина вскочил. За стеклом коридора люди начали бежать.

— Что происходит?

Он подошёл к двери.

— Оставайся здесь.

— Даже не надейтесь.

— Итан.

В коридоре что-то ударило. Свет погас. Красные аварийные лампы включились через секунду. Мужчина замер. Я увидел выражение его лица. То же, что у матери много лет назад. Страх человека, который впервые понял, что взрослые тоже не знают, что делать. Он повернулся ко мне.

— Закрой дверь.

— Что там?

— Закрой.

Удар. Стекло в конце коридора треснуло. Кто-то закричал. Мужчина выругался и побежал. Я остался. Примерно секунд на пять. Потом пошёл следом. Потому что в двадцать один год я был ненамного умнее себя семилетнего. Коридор был заполнен дымом. Люди двигались к лестнице. Кто-то кричал про нарушение герметизации. Я услышал:

— Контейнер три!

Другой голос:

— Не открывать!

— Он уже открыт!

Потом человек выбежал из боковой лаборатории. На халате кровь. Он сделал несколько шагов. Упал. Я подбежал.

— Эй!

Он перевернулся. Глаза открыты. Дышит. На шее что-то двигалось под кожей. Я отшатнулся. Человек схватил меня за руку.

— Не трогай...

Слишком поздно. Из-под воротника вылезла тонкая белая структура. Живая. Не червь. Не насекомое. Что-то между. Она коснулась моей руки. Я почувствовал укол. Дёрнулся. Структура отпрянула. Буквально. Словно обожглась. Я увидел, как её тело начало темнеть. Человек на полу закричал. Существо попыталось вернуться под кожу. Не успело. Скрутилось. Перестало двигаться. Я смотрел. Потом на руку. На ладони был порез. Не заметил, когда получил. Кровь. Немного. Белая структура коснулась именно её. Мужчина из лаборатории появился из дыма. Увидел. И остановился. Не человека на полу. Не мёртвое существо. Мою руку.

— Блять.

— Что это?

Он схватил меня за запястье.

— Где порезался?

— Не знаю.

— Оно коснулось крови?

— Да.

Его лицо стало страшнее. Не из-за существа. Из-за ответа.

— Нам нужно уходить.

— Что это?

— Потом.

— Вы всё время говорите «потом»!

В дальнем конце коридора что-то взорвалось. Волна жара ударила в лицо. Он толкнул меня к лестнице. Мы не успели. Огонь прошёл по потолку. Я почувствовал удар. Потом боль в груди. Настолько сильную, что исчез звук. Я упал. Не мог вдохнуть. Одежда горела. Кто-то сбил пламя. Меня перевернули. Мужчина был рядом. Его лицо в крови.

— Итан!

Я смотрел. Не мог ответить. Он прижал что-то к груди.

— Слушай меня.

Я попытался.

— Не дай им взять кровь.

Я подумал, что ослышался.

— Что?

— Не дай им...

Кашель. Кровь у него на губах.

— ...взять её.

— Кому?

Он посмотрел назад. Туда, где за дымом что-то двигалось. Не человек. Не то маленькое существо. Больше. Я видел только силуэт. И слышал странный влажный звук. Мужчина снова посмотрел на меня.

— Тем, кто уже понял, что она делает.

— Что она делает?

Он почти рассмеялся.

— Если бы я знал...

Потолок рухнул. Дальше темнота. Я очнулся через два дня. Ожог на груди оказался глубоким, но не смертельным. Мне сказали, что произошёл пожар на складе медицинского оборудования. Я спросил про лабораторию. Врач не понял.

— Какую лабораторию?

— Под зданием.

— Там не было лаборатории.

— Я был внутри.

— Вы находились в административной части склада.

— Там были образцы.

— Какие?

— Кровь.

Он посмотрел на карту.

— Вы потеряли много крови при травме. Возможно, воспоминания спутаны из-за шока и лекарств.

Я начал злиться. Потом спросил про мужчину. Описал. Имени не знал. Никто такого сотрудника не нашёл. Я позвонил по старому номеру с карточки. Номер не существовал. Через неделю отец привёз мои вещи. Среди них была одежда. Телефон. Кошелёк. И конверт. Я открыл ночью. Внутри лежала копия старого лабораторного отчёта. Мне семь лет.

BROOKS, ETHAN

INITIAL SAMPLE

PRE-TREATMENT RESPONSE: ABNORMAL

Я остановился. PRE-TREATMENT. До препарата. Значит, что-то существовало раньше. Ниже:

POST-TREATMENT RESPONSE: AMPLIFIED

Я перечитал. Потом ещё раз. Не понял, что именно усилилось. Следующие строки были зачёркнуты чёрным. Внизу оставалось:

PARASITIC SURVIVAL: 0%

И от руки:

НЕ ЛЕЧИТЬ. НАБЛЮДАТЬ.

Я сидел на больничной кровати и смотрел на эти слова очень долго. Тогда я решил, что понял. Я родился с необычной иммунной системой. В семь лет мне ввели препарат. Препарат что-то изменил. После этого моя кровь стала опасной для определённых паразитов. Простое объяснение. Почти удобное. Я ещё не знал, насколько сильно ошибался в слове «простое». И совершенно не знал, что случилось с остальными пробирками. Не знал, сколько их сохранили. Не знал, кому передали. Не знал, зачем кому-то понадобились десятилетия наблюдений за кровью мальчика, которого когда-то просто укусил жук. Я знал только одно. В ту ночь, лёжа под белым больничным потолком и чувствуя, как под повязками горит грудь, я впервые пожалел, что в семь лет протянул руку к тому чёрному жуку. Потом подумал ещё раз. Нет. Жук был ни при чём. Он всего лишь заставил взрослых посмотреть туда, куда раньше никто не смотрел. Проблема существовала до него. В моей крови. С самого рождения. А препарат не создал её. Он сделал с ней что-то другое. Что именно — мне никто не рассказал. На обороте отчёта была ещё одна надпись. Я заметил её только перед тем, как выключить свет. Очень бледная. Карандаш. Всего четыре слова:

ОБРАЗЦЫ НЕ ДОЛЖНЫ ПЕРЕДАВАТЬСЯ ДАЛЬШЕ.

Под ней кто-то другой позже написал ручкой:

СЛИШКОМ ПОЗДНО.

Я не спал до утра. И впервые в жизни боялся не того, что чужой организм может попасть в мою кровь. Я боялся того, что кто-то уже давно вынес мою кровь наружу.