Эхо воспоминаний

Я всегда считал, что узнаю её голос где угодно. Даже если пройдут годы, если мы случайно окажемся в одном городе, на одной улице или по разные стороны телефонного разговора, я узнаю его раньше, чем успею подумать о том, кому он принадлежит. Не потому, что в нём было что-то особенное. Голос у неё был вполне обычный: немного низкий, с лёгкой хрипотцой по утрам и привычкой растягивать гласные, когда она пыталась меня передразнить. Просто некоторые вещи запоминаются без всякого усилия. Я помнил, как она произносила моё имя, когда злилась. Как смеялась, прикрывая рот ладонью, хотя я никогда не понимал, зачем она это делает. Как однажды среди ночи разбудила меня только ради того, чтобы спросить, умею ли я плавать, а после моего утвердительного ответа заявила, что это замечательно, потому что сама она плавать не собирается ни при каких обстоятельствах. Помнил совершенно бессмысленные разговоры. Помнил её руки. Помнил запах мокрых волос после дождя. И долгое время считал, что именно такие воспоминания делают человека настоящим. Теперь она стояла за металлической дверью, а я лежал на носилках с простреленным боком и пытался понять, почему мне хочется не увидеть её, а спрятаться.

— Алекс, — повторила она.

Я закрыл глаза. Голос не изменился. Ни на тон. Ни на одну проклятую интонацию. И это пугало меня больше всего. Потому что в последний раз, когда я слышал, как она произносит моё имя именно так, у меня на руках была чужая кровь. А передо мной лежал человек, которого я до сих пор не мог вспомнить.

***

Боль возвращалась постепенно. Сначала она ощущалась как тяжёлое давление под рёбрами, будто кто-то положил на меня металлическую пластину и медленно увеличивал её вес. Потом появилось жжение, распространявшееся к спине. Стоило попытаться вдохнуть глубже, мышцы живота непроизвольно сокращались, а перед глазами на мгновение возникали тёмные пятна. Я уже научился определять, какое движение причинит боль, ещё до того, как его совершу. Поворачивать голову можно. Поднимать правую руку — осторожно. Смеяться — плохая идея. Чихать — вероятно, смертельная. Последнее я пока не проверял и искренне надеялся, что судьба не потребует от меня экспериментального подтверждения. Мэдисон находилась справа. Она проверяла закреплённый на пальце датчик, периодически поглядывала на переносной монитор и записывала показатели на обороте старого медицинского бланка. Портативное оборудование из сумки спасателей оказалось исправным, но я видел, что это не особенно её успокоило. Каждый раз, когда я начинал дышать чаще, она поднимала глаза. Каждый раз, когда пытался пошевелиться, предупреждала. И каждый раз, когда спрашивал, скоро ли смогу самостоятельно встать, отвечала настолько неопределённо, что я уже начал подозревать: в медицинском институте существует отдельная дисциплина, посвящённая искусству не сообщать пациентам ничего приятного.

— Алекс, не напрягай живот, — сказала она.

— Я и не напрягаю.

— Ты пытаешься приподняться.

— Мне нужно кое-что увидеть.

— Увидишь, когда сможешь нормально сидеть.

— Значит, никогда.

Она посмотрела на меня поверх монитора.

— Если продолжишь спорить, вполне возможно.

Я хотел ответить, но за дверью снова послышался голос.

— Алекс, я знаю, что ты слышишь.

Мэдисон заметила, как изменилось моё лицо. Её рука замерла над сумкой.

— Ты её знаешь?

Я смотрел в потолок. Старая лестничная площадка была освещена несколькими аварийными лампами. Одна из них периодически мерцала, и каждый раз тень от металлических перил пересекала потолок, напоминая решётку. Я ненавидел этот свет. Ненавидел запах сырости. Ненавидел то, что меня снова вынуждают лежать, пока остальные принимают решения. Но больше всего ненавидел голос за дверью. Потому что какая-то часть меня всё ещё хотела услышать его ещё раз.

— Да, — ответил я.

Мэдисон осторожно положила бланк.

— Кто она?

Я сглотнул. Во рту пересохло.

— Когда-то я думал, что женюсь на ней.

Мэдисон не сразу ответила. Потом тихо спросила:

— А теперь?

Я повернул голову к двери.

— Теперь надеюсь, что она не подойдёт ближе.

***

Мне было девятнадцать, когда я впервые её встретил. Я тогда жил в квартире, которую даже при большом желании нельзя было назвать уютной. На кухне постоянно капал кран, окно в спальне закрывалось только после сильного удара ладонью, а сосед снизу обладал удивительной способностью жаловаться на шум именно в те вечера, когда я действительно старался вести себя тихо. У меня была старая гитара, мотоцикл, требовавший ремонта чаще, чем заправки, и работа, на которой мне регулярно напоминали, что пунктуальность является основой профессионализма. Последнее звучало особенно убедительно из уст человека, задерживавшего зарплату на две недели. Я не строил серьёзных планов. Не потому, что был особенно свободолюбивым. Просто не представлял, как должна выглядеть жизнь через пять лет. У большинства знакомых имелись вполне определённые цели: образование, карьера, семья, собственный дом. Я же пытался накопить на новую коробку передач и разобраться, почему гитара начинает дребезжать на третьем ладу. В тот вечер я играл в небольшом заведении на окраине города. Нас было четверо. Барабанщик, который постоянно опаздывал. Басист, который постоянно жаловался. Второй гитарист, считавший себя музыкальным гением. И я. Человек, который почему-то согласился со всеми ними работать. Заведение располагалось в старом кирпичном здании. Внутри пахло пивом, жареным мясом и сигаретным дымом, который годами впитывался в деревянные панели. Свет над сценой был настолько слабым, что я почти не видел первые ряды, зато прекрасно различал пятно на потолке, напоминавшее карту неизвестного материка. Мы играли уже около часа. Я успел порвать одну струну, едва не уронить стойку микрофона и окончательно убедиться, что наш барабанщик не знаком с понятием одинакового темпа. И именно тогда заметил её. Она сидела возле окна. Одна. Перед ней стоял стакан с водой, к которому она почти не притрагивалась. На спинке соседнего стула висела тёмная куртка. Волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились возле лица. Она не танцевала. Не разговаривала. Не смотрела в телефон. Просто слушала. И почему-то улыбалась. Сначала я решил, что она смеётся над нами. Это было вполне вероятно. Мы играли отвратительно. Но когда я случайно встретился с ней взглядом, она не отвернулась. Наоборот. Приподняла бровь, словно спрашивая, действительно ли я собираюсь продолжать. Я продолжил. Разумеется. Потому что в девятнадцать лет мужчина способен совершить удивительное количество глупостей, если красивая девушка смотрит на него дольше трёх секунд. После выступления я вышел на улицу. Шёл дождь. Сильный. Вода стекала с козырька, разбивалась о тротуар и собиралась в лужах возле припаркованных машин. Я стоял под навесом, пытался прикурить сигарету и размышлял, стоит ли вообще возвращаться домой на мотоцикле.

— Ты всегда так играешь?

Я обернулся. Она стояла рядом. В тёмной куртке. С мокрыми волосами. И смотрела на мою сигарету так, словно собиралась отобрать её ещё до знакомства.

— В смысле?

— Как будто гитара тебе должна денег.

Я посмотрел на неё. Потом на инструмент в чехле.

— Вообще-то должна. Я в неё вложил больше, чем она заработала.

Она рассмеялась. Не громко. Коротко. Но так искренне, что я неожиданно улыбнулся в ответ.

— Ты Алекс? — спросила она.

— Зависит от того, кто интересуется.

— Девушка, которой понравилось выступление.

— Тогда да. Алекс.

— А если бы не понравилось?

— Сказал бы, что меня зовут Даниэль.

Она снова рассмеялась. Потом протянула руку.

— Элизабет.

Я пожал её. Ладонь была холодной.

— Красивое имя.

— Знаю.

— Скромность тоже входит в комплект?

— Только по праздникам.

Я улыбнулся. И именно тогда, сам того не понимая, сделал первый шаг к человеку, который однажды заставит меня сомневаться в собственной памяти.

Она не была загадочной. По крайней мере, тогда мне так казалось. Люди любят рассказывать о необычных знакомствах так, будто с самого начала замечали предупреждающие признаки. Странный взгляд, непонятные слова, внезапное появление в нужном месте. Позднее эти подробности удобно складываются в последовательность, которая якобы должна была привести к очевидному выводу. На самом деле ничего очевидного не было. Элизабет смеялась над глупыми шутками. Любила слишком сладкий кофе. Не переносила запах дешёвых освежителей воздуха. Могла полчаса выбирать фильм, а потом заснуть через десять минут после начала. Однажды мы поссорились из-за того, что она переставила мои инструменты, пытаясь навести порядок в квартире. Я потратил почти час на поиски маленького ключа, который всегда лежал возле телевизора. Она утверждала, что ключ находился в совершенно неподходящем месте. Я утверждал, что именно поэтому всегда знал, где он лежит. Спор закончился тем, что мы оба сидели на полу и смеялись, потому что ключ обнаружился у меня в кармане. Никакой тайны. Никакого ECHO. Обычная жизнь. И, наверное, именно это теперь причиняло самую сильную боль. Потому что я не знал, какие её части были настоящими. Через несколько недель после знакомства Элизабет начала оставаться у меня на ночь. Сначала случайно. Потом всё чаще. Она приносила продукты, ругалась из-за отсутствия нормальных тарелок и однажды купила маленькое комнатное растение, которое поставила возле окна. Я спросил, зачем оно нужно. Она ответила, что в квартире должно находиться хотя бы одно живое существо, которое не пытается убить себя энергетиками и недосыпанием. Растение прожило около месяца. Я — значительно дольше. По крайней мере, пока. Помню одно утро. Мы проснулись поздно. За окном шёл дождь. Элизабет сидела на подоконнике в моей футболке и читала книгу, которую я никогда не видел раньше. На кухне закипал чайник. Я лежал на кровати и пытался убедить себя, что вставать совершенно необязательно.

— Алекс.

— М-м?

— Ты когда-нибудь хотел исчезнуть?

Я открыл один глаз.

— Из этой квартиры?

— Вообще.

— Зависит от того, сколько я должен.

Она не улыбнулась. Я приподнялся на локте.

— Что случилось?

Элизабет закрыла книгу. Посмотрела в окно.

— Ничего.

— Тогда странный вопрос.

Она несколько секунд молчала. Потом спросила:

— А если бы тебе предложили начать жизнь заново? Без долгов, ошибок и людей, которых ты разочаровал?

Я задумался.

— А мотоцикл останется?

Она повернула голову.

— Алекс.

— Вопрос серьёзный. Я его долго ремонтировал.

Она улыбнулась. Но как-то печально.

— Ты невозможный.

— Мне часто говорят.

Я сел.

— Нет, серьёзно. Я бы не согласился.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Потому что это всё равно был бы я.

— Что?

— Ну, без долгов, ошибок и людей, которых я разочаровал. Красиво звучит. Но если убрать всё плохое, откуда я узнаю, что стал лучше?

Она долго смотрела на меня. Потом тихо произнесла:

— Ты даже не представляешь, насколько это важно.

Я тогда не придал значения. Решил, что она просто устала. Или думает о чём-то своём. Теперь же это воспоминание возвращалось ко мне слишком часто. Не потому, что я понял его смысл. Потому что подозревал: Элизабет спрашивала не о возможности начать новую жизнь. Она хотела узнать, согласился бы я потерять старую.

***

— Алекс.

Я открыл глаза. Мэдисон стояла рядом.

— Ты меня слышишь?

Я кивнул. Она проверила пульс.

— Ты побледнел.

— Спасибо. Всегда мечтал услышать комплимент от врача.

— Это не комплимент.

— Значит, день становится ещё хуже.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Ты куда-то провалился.

Я нахмурился.

— Что?

— Несколько секунд не отвечал.

Я попытался вспомнить. Перед глазами ещё стояла квартира. Дождь. Элизабет на подоконнике. Книга. Я помнил всё настолько отчётливо, что возвращение на лестницу показалось резким и неприятным.

— Просто задумался.

Мэдисон не выглядела убеждённой.

— О чём?

Я посмотрел на дверь.

— О человеке, которого, возможно, никогда не знал.

Она помолчала. Потом осторожно поправила край одеяла, которым меня накрыли после последнего осмотра.

— Ты не обязан сейчас рассказывать.

Я усмехнулся.

— Не переживай. Я всё равно расскажу. Просто хочу выбрать момент, когда это будет звучать менее жалко.

Она ничего не ответила. И почему-то именно это оказалось лучше любой попытки меня утешить.

***

Франк подошёл через несколько минут. Он выглядел хуже, чем пытался показать. Под глазами залегли тени, на рукаве оставались засохшие пятна крови, а движения стали немного медленнее. Я заметил, что он постоянно проверяет положение оружия и оглядывается на лестницу, даже когда никто не издаёт ни звука. Новый командир. Человек, который не помнил, почему его собственное обозначение появлялось в документах многолетней давности. И который всё равно продолжал отвечать за нас. Я не завидовал. Ни капли.

— Алекс, — сказал он.

— Если пришёл сообщить, что я должен отдохнуть, занимай очередь.

Он присел рядом.

— Мне нужно кое-что спросить.

Я посмотрел на него.

— Спрашивай.

— Женщина за дверью. Ты действительно её знаешь?

— Да.

— Насколько хорошо?

Я задумался.

— Достаточно, чтобы однажды предложить ей жить вместе.

Франк медленно кивнул.

— Имя?

— Элизабет Тейлор.

Он поднял бровь.

— Серьёзно?

— Я знаю.

— Прямо как актриса?

— Да, Франк. Я тоже заметил. Правда, не сразу. Мне было девятнадцать, и я больше интересовался другими вещами.

Он не улыбнулся.

— Это настоящее имя?

Я посмотрел на потолок.

— Тогда я думал, что да.

— А потом?

Я медленно выдохнул.

— Потом попытался найти её.

Франк выпрямился.

— И?

— Не нашёл.

— Совсем?

— Ни документов, ни адреса, ни нормальной фотографии. Даже номер телефона перестал существовать.

— Люди меняют номера.

— Знаю.

— И имена.

— Знаю.

Я повернул голову.

— Но обычно после этого остаётся хотя бы что-то, подтверждающее, что человек когда-то жил.

Франк молчал. Я продолжил:

— Я искал её несколько месяцев. Обращался к знакомым, ездил по адресам, которые она называла, пытался найти людей, с которыми она якобы работала. Никто ничего не знал.

— Возможно, она тебе лгала.

— Да.

Я посмотрел на дверь.

— Возможно, всё время.

Франк несколько секунд наблюдал за мной. Потом спросил:

— Ты ей доверяешь?

Я рассмеялся. Сразу пожалел. Боль ударила под рёбрами настолько резко, что я невольно согнулся. Мэдисон тут же оказалась рядом.

— Алекс!

Я поднял руку.

— Живой.

— Не двигайся.

— Уже понял.

Она проверила повязку. Франк смотрел на меня. Я дождался, пока боль немного отступит. Потом ответил:

— Нет.

Пауза.

— Но я всё ещё хочу услышать, что она скажет.

***

Элизабет исчезла в конце осени. Я помнил погоду. Помнил запах мокрого асфальта. Помнил, как листья забивались под колёса мотоцикла и приходилось постоянно останавливаться, чтобы очищать цепь. В тот день она позвонила мне утром. Сказала, что задержится. Я спросил, где она. Ответила, что на работе. Я хотел уточнить, на какой именно, но не стал. Она редко рассказывала о своих обязанностях. Говорила, что занимается технической документацией, иногда переводами, иногда сопровождением проектов. Я считал это скучным занятием и не особенно интересовался подробностями. Теперь понимаю, насколько удобным было такое объяснение. Работа существовала. Но проверить её было почти невозможно. Вечером она не вернулась. Сначала я не волновался. Потом начал звонить. Телефон был выключен. Я написал сообщение. Потом ещё одно. Ближе к полуночи поехал к месту, которое она однажды назвала своим офисом. Здание оказалось закрытым. Охранник сказал, что никакой Элизабет Тейлор там не работает. Я решил, что он ошибается. На следующий день приехал снова. Другой охранник повторил то же самое. Через неделю я понял, что её вещи исчезли из квартиры. Не все. Несколько предметов осталось. Книга. Зажигалка. Чашка с маленькой трещиной возле ручки. Но одежда, документы и сумка пропали. Я пытался вспомнить, когда она успела всё забрать. Не мог. Именно это впервые показалось странным. Я ведь был дома. По крайней мере, помнил, что был. Но между последним разговором и утром, когда обнаружил пустой шкаф, существовал промежуток времени, который я не мог восстановить. Несколько часов. Возможно, больше. Тогда я решил, что просто напился. У меня действительно была такая привычка в плохие периоды жизни. Но потом нашёл на кухонном столе записку. Короткую. Написанную её почерком. «Не ищи меня. Это единственное, о чём я прошу». Я перечитал её десятки раз. Потом разорвал. Через час собрал обрывки. Склеил. Снова прочитал. И в конце концов спрятал в коробку из-под гитарных струн. Я не понимал, почему человек, который ещё неделю назад обсуждал со мной покупку нового дивана, вдруг решил исчезнуть без объяснений. Не понимал, что сделал неправильно. Не понимал, почему она не позволила хотя бы попрощаться. А теперь лежал возле выхода из ECHO и слышал её голос за дверью. Спустя годы. После всего. И она говорила так, будто между нами не произошло ничего, кроме короткой разлуки.

— Алекс.

Я повернул голову. Эдриан стоял возле носилок. Высокий. С тёмными кудрявыми волосами, коротко выбритыми у висков, и выражением лица человека, который уже слишком много знает, чтобы позволить себе удивляться. От него по-прежнему слабо пахло табаком. Я не понимал, как этот запах вообще сохранился после всего, через что мы прошли. Возможно, он пропитал одежду настолько глубоко, что теперь являлся частью самого Эдриана.

— Что? — спросил я.

Он присел рядом.

— Мне нужно уточнить одну деталь.

— Сегодня все решили меня допрашивать?

— Ты предпочёл бы, чтобы я подождал?

— Предпочёл бы обезболивающее и нормальную кровать. Но, судя по всему, мы живём в мире компромиссов.

Эдриан не улыбнулся.

— Когда ты познакомился с Элизабет?

Я назвал год. Он замер. Совсем немного. Но я заметил.

— Что? — спросил я.

— Ты уверен?

— Да.

— Сколько тебе было?

— Девятнадцать.

Он посмотрел на дверь. Потом снова на меня.

— Опиши её.

Я нахмурился.

— Зачем?

— Пожалуйста.

Я почувствовал раздражение. Но всё-таки ответил. Рассказал о волосах, глазах, голосе, привычке немного наклонять голову, когда она слушает, и небольшой отметине на запястье. Эдриан молчал. Чем дольше я говорил, тем сильнее меня беспокоило выражение его лица.

— Что? — наконец спросил я.

Он медленно выдохнул.

— Я видел женщину с таким описанием значительно раньше.

Я перестал двигаться.

— Насколько раньше?

Он назвал период. Я мысленно посчитал. Получалось больше десяти лет до нашего знакомства.

— И что?

— Она выглядела почти так же.

Я смотрел на него. Потом усмехнулся.

— Может, у неё хорошая косметика.

Эдриан не ответил. Я почувствовал, как улыбка исчезает.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Она не могла выглядеть так же.

— Я понимаю.

— Ей было примерно столько же, сколько мне.

— По твоим воспоминаниям.

Я резко повернул голову. Боль заставила зажмуриться.

— Не начинай.

Эдриан молчал. Я открыл глаза.

— Я жил с ней. Понимаешь? Не видел на фотографии. Не разговаривал пять минут в коридоре. Я просыпался рядом с ней, ел с ней, ругался из-за всякой ерунды. Я знаю, как она выглядела.

— Я не утверждаю, что ты ошибаешься.

— Тогда что утверждаешь?

Он посмотрел на меня.

— Что наши воспоминания не совпадают.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— И?

— И пока мы не знаем почему.

Я смотрел на него. Потом отвернулся. Не хотел слышать. Потому что впервые допустил мысль, которую раньше счёл бы безумием. Возможно, я действительно любил человека, о котором не знал ничего. Даже возраста.

***

Франк разрешил мне поговорить с ней через дверь. Не сразу. Сначала он убедился, что снаружи не слышно приближающихся людей, проверил лестницу и заставил Ноа ещё раз осмотреть нижний проход. Затем попросил Мэдисон оценить, можно ли переместить носилки на несколько метров без риска ухудшить моё состояние. Она была против. Разумеется.

— Алекс, тебе нельзя лишний раз двигаться.

— Я не собираюсь танцевать.

— Это не смешно.

— Согласен. Танцую я отвратительно.

Она посмотрела на Франка.

— Если он потеряет сознание, разговор закончится.

— Справедливо, — ответил тот.

Меня подняли осторожно. Даже слишком. Каждое движение сопровождалось короткими командами, проверкой ремней и вопросами, не усилилась ли боль. Я чувствовал себя не человеком, а очень дорогим шкафом, который пытаются пронести по узкой лестнице, не поцарапав стены. Ноа держал переднюю часть носилок. Итан — заднюю. Франк контролировал проход. Эдриан шёл рядом. Мэтт оставался на лестнице, прикрывая нижний сектор. Когда мы остановились возле двери, я услышал дождь. Он барабанил по металлическому козырьку снаружи. Ветер периодически усиливался. Где-то далеко работал двигатель. И среди этих звуков я снова услышал её голос.

— Алекс?

Я закрыл глаза. На секунду. Потом ответил:

— Привет, Элизабет.

Тишина. Долгая. Я почти представил, как она стоит снаружи и пытается понять, что сказать. Потом услышал тихий выдох.

— Ты помнишь это имя.

Я усмехнулся.

— Удивительно, правда? Обычно я забываю девушек сразу после знакомства.

Она не рассмеялась. Раньше рассмеялась бы. Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Как ты? — спросила она.

Я посмотрел на повязку. На носилки. На Мэдисон, которая стояла рядом и следила за моим состоянием.

— Великолепно. Отдыхаю на курорте. Питание отвратительное, персонал нервный, но зато есть экскурсии по подземным лабораториям.

— Алекс…

— А ты? Всё ещё любишь исчезать без предупреждения?

Снаружи наступила тишина. Потом она тихо произнесла:

— Я заслужила это.

Я почувствовал злость. Настоящую. Не ту, которой обычно прикрывал страх.

— Да.

Пауза.

— Заслужила.

Я смотрел на дверь.

— Знаешь, сколько времени я тебя искал?

Она не ответила.

— Сколько раз звонил?

Тишина.

— Сколько раз думал, что с тобой что-то случилось?

— Знаю.

Я резко поднял голову.

— Нет.

Голос сорвался. Я заставил себя говорить тише.

— Не знаешь.

Элизабет молчала. Я продолжил:

— Ты не знаешь, каково это — возвращаться домой и видеть, что половина вещей исчезла. Не знаешь, каково спрашивать людей о человеке, которого никто не помнит. Не знаешь, каково начинать сомневаться, существовала ли ты вообще.

Долгая пауза. Потом она ответила:

— Знаю.

Я замер.

— Что?

— Я знаю, Алекс.

Я почувствовал холод.

— Откуда?

Она не ответила сразу. Потом произнесла:

— Потому что со мной произошло то же самое.

Я смотрел на дверь. Не понимал.

— Что?

— Я однажды искала человека, которого никто не помнил.

Пауза.

— И это был ты.

Я хотел рассмеяться. Сказать, что она снова пытается придумать красивую историю. Обвинить её во лжи. Но слова застряли в горле. Потому что голос Элизабет изменился. Не стал громче. Не стал эмоциональнее. Наоборот. Она говорила так, словно произносила факт, который слишком долго пыталась принять.

— Ты исчез, Алекс.

Я смотрел на дверь.

— Нет.

— Да.

— Я никуда не исчезал.

— Для тебя — возможно.

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— Что это значит?

Она помолчала.

— Что в какой-то момент я перестала находить доказательства твоего существования.

Я посмотрел на Эдриана. Он стоял неподвижно. Франк тоже.

— Когда? — спросил я.

Элизабет назвала дату. Я попытался вспомнить. Ничего особенного. Обычный период моей жизни. Работа. Мотоцикл. Музыка. Но потом заметил одну деталь. В тот год я действительно несколько месяцев почти не помнил. Не полностью. Я знал, где жил. Знал, чем занимался. Помнил отдельных людей. Но события складывались в голове неравномерно. Словно кто-то вырезал из фильма несколько сцен, а оставшиеся соединил так аккуратно, что зритель не сразу заметил пропуски.

— Что со мной произошло? — спросил я.

Элизабет ответила:

— Ты попросил меня кое-что сделать.

Я почувствовал, как сердце ускорилось.

— Что?

Пауза.

— Не сейчас.

Я усмехнулся.

— Конечно. Ты же не можешь просто ответить на вопрос.

— Алекс…

— Нет. Серьёзно. Ты исчезла, потом появилась возле лаборатории, где люди забывают собственные имена, и теперь рассказываешь, что я сам во всём виноват. Прекрасная история.

— Я не говорю, что ты виноват.

— Тогда что?

Она долго молчала. Потом произнесла:

— Что ты однажды принял решение, которое я не смогла принять за тебя.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Какое?

— Ты попросил меня сделать так, чтобы однажды смог меня ненавидеть.

Тишина. Я смотрел на дверь. Слышал дождь. Дыхание Мэдисон. Тихий скрип ремней носилок. И не понимал, что должен чувствовать. Злость? Страх? Облегчение? Элизабет продолжила:

— Ты сказал, что если будешь помнить всё, то никогда не сможешь уйти.

Я медленно сглотнул.

— От тебя?

Пауза.

— Не только.

Я закрыл глаза. И внезапно увидел комнату. Небольшую. Тёмную. На полу лежала разбитая лампа. Возле стены стояла Элизабет. Она плакала. А я держал в руках что-то тяжёлое. Металлическое. Потом воспоминание исчезло. Я резко открыл глаза. Сердце билось быстро. Мэдисон заметила.

— Алекс?

Я не ответил. Потому что впервые за много лет вспомнил ещё одну деталь. Кровь. На руках. На полу. На одежде. И голос Элизабет. Тот самый. Который я услышал за дверью. «Не заставляй меня снова выбирать между тобой и Ричардом». Я медленно поднял голову.

— Элизабет.

— Да?

— В тот день…

Я сглотнул.

— Кто умер?

Снаружи наступила тишина. Долгая. Потом она тихо ответила:

— Алекс.

Я почувствовал, как внутри всё остановилось.

— Что?

— Я не могу ответить на этот вопрос так, как ты хочешь.

— Почему?

Она помолчала. Потом произнесла:

— Потому что ты до сих пор уверен, что смерть всегда означает одно и то же.

Я смотрел на дверь. И впервые за всё время понял, что женщина снаружи не собирается просто рассказать мне прошлое. Она собиралась заставить меня вспомнить его самостоятельно. А я не был уверен, что хочу.

Франк прервал разговор. Не грубо. Не резко. Просто подошёл ближе и сказал:

— Достаточно.

Я повернул голову.

— Франк…

— Ты бледнеешь. Пульс ускорился. Мэдисон уже дважды пыталась привлечь твоё внимание.

Я посмотрел на неё. Она стояла рядом. Лицо напряжённое.

— Алекс, тебе нужен отдых.

Я хотел возразить. Но понял, что не смогу. Боль усилилась. Перед глазами снова появились тёмные пятна. Я чувствовал себя так, будто последние несколько минут бежал, хотя всё время лежал неподвижно. Франк наклонился.

— Мы продолжим позже.

Я посмотрел на дверь.

— Она может уйти.

Он ответил спокойно:

— Тогда уйдёт.

Я хотел сказать, что он не понимает. Но остановился. Потому что вдруг осознал: Франк прекрасно понимает, что значит бояться потерять единственный источник ответов о собственном прошлом. Возможно, лучше любого из нас. Я медленно кивнул. Носилки начали разворачивать. И в этот момент Элизабет снова заговорила.

— Франк.

Он остановился.

— Что?

— Не позволяй им разделить группу.

Франк посмотрел на дверь.

— Почему?

Пауза.

— Потому что именно этого они добиваются.

Он усмехнулся.

— Забавно. В документах написано обратное.

Элизабет ответила:

— В документах написано, что группа должна оставаться целой до передачи.

Тишина. Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Она продолжила:

— После передачи условия меняются.

Франк медленно выпрямился.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела второй приказ.

Я посмотрел на Эдриана. Он резко поднял голову.

— Какой второй приказ? — спросил Франк.

Элизабет помолчала. Потом произнесла:

— Тот, который вступает в силу, когда вы доберётесь до N-0.

Я почувствовал холод. Франк не двигался.

— Что в нём?

Пауза.

— Разделение.

Я смотрел на дверь. На зелёную лампу. На старую царапину. И впервые понял, что наша группа могла оказаться необходимой только до определённого момента. Пока мы вместе. Пока помним друг друга. Пока способны подтверждать существование остальных. А потом… Я не хотел додумывать. Элизабет продолжила:

— Алекс, послушай меня.

Я закрыл глаза.

— Что ещё?

— Если они предложат вам маршрут, не доверяйте ему только потому, что он ведёт наверх.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Эта фраза была знакомой. Не дословно. Но смысл… Я слышал её раньше. Много лет назад. В квартире. Элизабет стояла возле окна. Держала в руках карту. И говорила: «Если тебе предложат дорогу, по которой можно выбраться, сначала спроси, кто её для тебя оставил». Я открыл глаза. Посмотрел на Эдриана. На планшет, лежавший рядом с медицинской сумкой. На обозначение N-0. И внезапно понял, что маршрут может быть не способом спасения. Он может быть частью процедуры. Дорога, которую нам позволили найти. Выход, который оставили открытым. Люди, которые приехали именно в тот момент, когда мы добрались до поверхности. Слишком много совпадений. Слишком мало случайностей.

— Франк, — произнёс я.

Он посмотрел.

— Что?

Я указал на планшет.

— Выключи его.

Он нахмурился.

— Почему?

— Просто выключи.

— Алекс…

— Пожалуйста.

Он посмотрел на Эдриана. Тот несколько секунд молчал. Потом кивнул.

— Я уже сохранил часть сведений отдельно. Можно отключить устройство и изолировать его, не уничтожая.

Франк взял планшет. Отключил питание. Затем убрал в отдельный карман снаряжения, не подключая к остальному оборудованию. Я почувствовал небольшое облегчение. Не потому, что опасность исчезла. Потому что впервые за долгое время мы сделали что-то, чего от нас, возможно, не ожидали. За дверью Элизабет тихо произнесла:

— Молодец, Алекс.

Я закрыл глаза. Она продолжила:

— В прошлый раз ты открыл.

Я почувствовал, как сердце ударило сильнее.

— Что?

Пауза.

— Дверь.

Я медленно поднял голову.

— Какую дверь?

Элизабет не ответила. Я смотрел на металл. На зелёную лампу. На надпись, предупреждавшую не открывать. И внезапно почувствовал странное ощущение. Не воспоминание. Не мысль. Скорее, уверенность, что я уже стоял здесь. Не обязательно на этой лестнице. Не обязательно перед этой дверью. Но в ситуации, где кто-то просил меня открыть проход, а остальные пытались остановить. Я сглотнул.

— Что произошло в прошлый раз?

Снаружи долго молчали. Потом Элизабет ответила:

— Тогда вас было девять.

Я перестал дышать. Франк медленно повернул голову. Эдриан замер. Мэдисон посмотрела на меня. Я чувствовал, как сердце бьётся всё быстрее.

— Девять? — повторил я.

— Да.

— Кто был девятым?

Элизабет не ответила. Потом тихо произнесла:

— Алекс, тебе нужно вспомнить одну вещь.

Я смотрел на дверь.

— Какую?

Пауза.

— Почему в тот раз ты открыл.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Потому что внезапно понял: вопрос заключался не в том, кто стоял снаружи. И даже не в том, сколько нас было. Вопрос заключался в том, что я однажды уже принял решение, после которого кто-то исчез. И теперь обстоятельства повторялись. Снова дверь. Снова неизвестный голос. Снова люди, которым я должен доверять. Снова выбор. Я медленно закрыл глаза. И впервые за много лет почувствовал настоящий страх перед собственными воспоминаниями.

***

Девять. Я повторял это число про себя, пока Ноа и Итан осторожно переносили носилки обратно на лестничную площадку. Девять человек. Не восемь. И не семь, как пытался выяснить Эдриан у капитана Харпера. Девять. Само по себе число ничего не означало. В любой группе может оказаться дополнительный человек. Кто-то присоединяется позднее, кто-то отстаёт, кто-то погибает, прежде чем его успевают внести в официальный список. Во время эвакуации подобные расхождения случаются постоянно, особенно если связь нарушена, документы устарели, а люди действуют в условиях непосредственной угрозы. Но Элизабет не сказала, что нас когда-то было девять. Она сказала: «Тогда вас было девять». Будто речь шла не о другом отряде, не о похожем происшествии и даже не о событии из далёкого прошлого. Будто мы уже оказывались в точно такой ситуации. Перед дверью. С необходимостью выбрать, кому верить. И с человеком, которого теперь никто не мог назвать. Я попытался вспомнить девятое лицо. Не получилось. Представил нашу группу в коридоре: Франк впереди, Эдриан рядом с ним, Мэдисон с медицинской сумкой, Мэтт, Лора, Ноа, Итан и я. Затем мысленно добавил Ричарда. Получилось девять. Слишком просто. Ричард действительно был с нами до своего исчезновения. Возможно, Элизабет говорила именно о нём. Возможно, всё происходящее представляло собой очередную попытку заставить нас искать сложный ответ там, где достаточно обычной арифметики. Я ухватился за эту мысль. Не потому, что поверил. Потому что она позволяла хотя бы на несколько секунд перестать бояться.

— Осторожнее, — произнесла Мэдисон.

Носилки немного накренились. Я почувствовал, как повреждённый бок отозвался тупой, глубокой болью, которая постепенно расползлась по животу.

— Если вы собираетесь меня уронить, — выдохнул я, — предупредите заранее. Хочу успеть сказать что-нибудь запоминающееся.

— Например? — спросил Ноа.

— Что завещаю тебе свой мотоцикл.

— У тебя есть мотоцикл?

— Был.

— Тогда завещание сомнительное.

— Ты вообще умеешь принимать подарки?

Итан негромко усмехнулся. Мэдисон посмотрела на нас так, словно собиралась запретить разговаривать всем троим. Я закрыл глаза. На несколько секунд. И сразу увидел дверь. Не ту, возле которой мы находились. Другую. Белую. С узким прямоугольным окном. На стекле виднелась трещина. А за ней кто-то стоял. Я резко открыл глаза. Носилки уже опустили. Франк разговаривал с Эдрианом возле лестничного пролёта. Никто не заметил, что произошло. Я посмотрел на собственные руки. Пальцы слегка дрожали. Мне хотелось объяснить это кровопотерей, усталостью или действием препаратов. Любое из этих объяснений выглядело достаточно правдоподобно. Но в воспоминании присутствовала одна подробность. На белой двери находилась красная полоса. И надпись:

«ВХОД ТОЛЬКО ПОСЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ».

Я не знал, где видел её раньше. Однако был почти уверен, что однажды уже нарушил этот запрет.

***

— Повтори, что она сказала.

Франк стоял возле моих носилок. Я посмотрел на него.

— Какую часть?

— Про девять человек.

— Ты сам слышал.

— Хочу понять, как именно она это сформулировала.

Я медленно выдохнул.

— «Тогда вас было девять».

— Не «нас»?

— Нет.

— Не «в группе находилось девять человек»?

— Франк, если ты собираешься проверять каждое слово, я потребую адвоката.

Он не улыбнулся.

— Алекс.

Я посмотрел на него внимательнее. Он выглядел напряжённым. Но не растерянным. Скорее, пытался удержать в голове несколько противоречивых обстоятельств одновременно и не позволить ни одному из них стать главным раньше времени.

— Именно так, — ответил я. — «Тогда вас было девять».

Франк кивнул.

— Она могла иметь в виду Ричарда.

— Я тоже об этом подумал.

— Но?

— Но почему-то не верю, что всё настолько просто.

Он помолчал. Потом присел на ступеньку.

— У меня есть вопрос похуже.

— Удиви.

— Откуда она знает, что ты когда-то открывал дверь?

Я посмотрел на него.

— Возможно, потому что была там.

— Возможно.

— Или потому что кто-то рассказал.

— Тоже возможно.

Я нахмурился.

— К чему ты ведёшь?

Франк опустил взгляд на свои руки. На правом запястье всё ещё находилась цепь. Металлическая. Потёртая. Я раньше почти не обращал на неё внимания. Теперь же после слов неизвестного голоса о второй цепи этот предмет выглядел иначе. Как часть истории, которую сам владелец не помнил.

— Я пытаюсь понять, — сказал Франк, — почему люди снаружи так настойчиво хотят, чтобы мы вспомнили определённые вещи.

Я задумался. Он продолжил:

— Не просто рассказывают. Не показывают документы. Не дают проверить факты. Они произносят несколько слов, после которых у кого-то из нас начинается приступ воспоминаний.

Я почувствовал неприятный холод.

— Думаешь, это специально?

— Не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Но если я захочу заставить человека открыть дверь, то сначала выясню, чего он боится больше всего.

Я молчал. Франк продолжил:

— Ты боишься узнать, что сделал с Элизабет. Мэтт боится потерять единственную возможность найти дочь. Эдриан боится прошлого, которое сам помогал скрывать. А я…

Он замолчал. Я посмотрел на него.

— Что ты?

Франк усмехнулся.

— Я даже не знаю, чего именно должен бояться.

Я хотел ответить. Но не нашёл подходящих слов. Впервые за долгое время.

***

Мэдисон настояла, чтобы мы прекратили обсуждение хотя бы на двадцать минут. Франк согласился неохотно. Эдриан проверял планшет, не включая его, и переписывал сохранившиеся сведения в бумажный блокнот. Ноа вместе с Итаном осматривал лестницу и ближайшие технические помещения. Мэтт сидел у стены, держа оружие на коленях, а Лора находилась неподалёку от него, но не пыталась заговорить. Между ними оставалось несколько метров. На обычной лестнице это расстояние показалось бы незначительным. Здесь оно выглядело огромным. Я наблюдал за ними украдкой. Мэтт периодически доставал из внутреннего кармана маленькую фотографию. Не разворачивал полностью. Просто проверял, что она на месте, и снова убирал. Лора замечала. Каждый раз. И каждый раз отворачивалась. Я не знал, что сказать человеку, который только что выяснил, что его ребёнок не умер при рождении, как он считал много лет. И тем более не знал, что сказать женщине, которая участвовала в похищении собственного ребёнка. Наверное, ничего. Иногда молчание действительно лучше слов. Но я видел, что Мэтт не просто молчит. Он сдерживается. Каждое движение давалось ему с усилием. Когда Лора случайно приблизилась, чтобы взять медицинские материалы, он немедленно отодвинулся. Не демонстративно. Не пытаясь её унизить. Просто не хотел находиться рядом. И почему-то это выглядело страшнее любой ссоры. Я вспомнил Элизабет. Её исчезновение. Записку. Месяцы поисков. И вдруг поймал себя на неприятной мысли. Я ненавидел её за то, что она оставила меня без объяснений. Мэтт узнал, что женщина, которой он доверял, подписала документы, позволившие забрать их новорождённую дочь. По сравнению с этим моя история казалась почти безобидной. Но боль не становилась меньше от того, что кому-то досталось больше. Она просто меняла форму.

***

В девятнадцать лет я считал себя достаточно взрослым, чтобы понимать людей. Смешно. Я едва понимал самого себя. После исчезновения Элизабет я несколько месяцев пытался найти объяснение её поступку. Сначала обвинял себя. Потом её. Потом обстоятельства. Затем снова себя. Я вспоминал каждую ссору. Каждое неудачно сказанное слово. Каждый вечер, когда задерживался с друзьями и не отвечал на звонки. Мне казалось, что где-то обязательно существует конкретная ошибка, после которой всё пошло неправильно. Если найти её, можно будет понять. А если понять — исправить. Теперь я знал, насколько это наивно. Некоторые люди уходят не потому, что их перестали любить. И не потому, что любовь закончилась. Иногда они уходят, потому что знают нечто, чего не знают остальные. Но от этого их поступок не становится менее жестоким. Я вспомнил нашу последнюю настоящую ссору. Она произошла за несколько дней до исчезновения. Мы находились в квартире. Было поздно. Я вернулся после работы, промокший и злой. Мотоцикл снова сломался, начальник отказался оплатить переработку, а дома выяснилось, что Элизабет собирается уехать на несколько дней. Она стояла возле шкафа. Складывала вещи.

— Куда? — спросил я.

— По работе.

— Опять?

— Алекс…

— Нет, я серьёзно. Ты постоянно куда-то уезжаешь, но никогда не говоришь, где работаешь.

Она закрыла сумку.

— Я рассказывала.

— Ты рассказывала, что занимаешься документами. Это примерно как сказать, что работаешь с людьми. Очень информативно.

Элизабет вздохнула.

— Сейчас неподходящий момент.

— А когда подходящий?

Она не ответила. Я почувствовал, как раздражение усиливается.

— Мы живём вместе.

— Я знаю.

— Тогда почему я должен узнавать о твоих поездках за час до отъезда?

Она посмотрела на меня. Долго. Потом тихо произнесла:

— Потому что если я скажу тебе заранее, ты попытаешься меня остановить.

Я нахмурился.

— С чего ты взяла?

— Потому что знаю тебя.

— Нет. Ты знаешь, каким хочешь меня видеть.

Она вздрогнула. Совсем немного. Но я заметил. И почему-то продолжил.

— Иногда мне кажется, что ты вообще не воспринимаешь меня всерьёз.

Элизабет медленно опустила руки.

— Алекс, пожалуйста.

— Что?

— Не сейчас.

— Ты постоянно говоришь «не сейчас».

Она посмотрела на дверь. Потом снова на меня. И произнесла:

— Если бы ты знал, сколько раз я пыталась сделать всё правильно…

Я усмехнулся.

— Попробуй хотя бы один раз объяснить нормально.

Она молчала. Я ждал. Долго. Потом она тихо сказала:

— Я не могу.

Я рассмеялся. Зло. Глупо.

— Конечно.

И вышел из квартиры. Хлопнул дверью. Так сильно, что с полки упала маленькая фотография. Я помнил звук разбившегося стекла. Помнил, как Элизабет что-то крикнула вслед. Но не вернулся. Сейчас, лёжа на носилках, я впервые задумался, что именно она тогда кричала. Я всегда помнил это как своё имя. «Алекс!» Но вдруг услышал другую фразу. Тихую. Почти заглушённую ударом двери. «Ты уже уходил!» Я открыл глаза. Сердце забилось быстрее. Я не знал, действительно ли она это сказала. Или мой мозг только что придумал слова, подходящие к её рассказу. После всего, что мы узнали о памяти, я больше не мог доверять даже собственным воспоминаниям о ссорах.

***

— Алекс?

Мэдисон снова оказалась рядом. Я посмотрел на неё.

— Что?

— Ты сжал руку.

Я опустил взгляд. Пальцы действительно были сведены. Ногти впились в ладонь. Я медленно разжал кулак.

— Приснилось.

Она нахмурилась.

— Ты не спал.

Я молчал. Мэдисон присела рядом.

— У тебя появляются воспоминания?

Я посмотрел на неё.

— Возможно.

— Они сопровождаются головной болью?

— Нет.

— Тошнотой?

— Немного.

— Нарушением зрения?

Я задумался.

— Иногда.

Она кивнула.

— Мне нужно знать, если это повторится.

Я усмехнулся.

— Ты собираешься лечить воспоминания?

— Нет. Но могу попытаться понять, не связано ли это с твоим состоянием.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Думаешь, дело в кровопотере?

— Возможно. У тебя была серьёзная травма, сильный стресс и недостаточно отдыха. Это влияет на внимание и память. Но я не могу исключить другие причины.

Она помолчала. Потом добавила:

— Особенно после того, что мы видели в комплексе.

Я кивнул. Мне понравилось, что она не стала утверждать, будто все странности обязательно вызваны ECHO. Слишком легко было объяснять любую ошибку памяти экспериментами. Иногда человек действительно просто забывает. Иногда вспоминает неправильно. А иногда очень хочет поверить в то, чего никогда не происходило. Я посмотрел на дверь. И впервые задумался, не является ли Элизабет именно таким воспоминанием. Слишком красивым. Слишком болезненным. Слишком удобным для того, кто пытается мной управлять.

***

Прошло около двадцати минут. За дверью никто не разговаривал. Дождь постепенно ослабел. В какой-то момент я услышал далёкий звук двигателя, затем короткий сигнал радиостанции и несколько неразборчивых слов. Франк подошёл к смотровому отверстию. Посмотрел наружу. Потом закрыл заслонку.

— Женщины нет.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Ушла?

— Не знаю.

— Машины?

— На месте.

— Люди?

— Не вижу.

Эдриан поднял голову.

— Харпер?

— Тоже нет.

Франк посмотрел на нас.

— Это мне не нравится.

Ноа прислонился к стене.

— Может, они отошли к дороге.

— Возможно.

— Или прячутся от того, что было в лесу.

Франк кивнул.

— Тоже возможно.

Я смотрел на дверь. Элизабет исчезла. Снова. Не оставив объяснений. Не договорив. Не позволив понять, что произошло. Я почувствовал знакомую злость. Ту самую, которая много лет назад заставляла меня часами сидеть возле телефона. Я ненавидел это ощущение. Ожидание. Неопределённость. Уверенность, что другой человек знает ответ, но не считает нужным его сообщить. Я медленно вдохнул. Боль отозвалась под рёбрами.

— Франк.

Он посмотрел.

— Что?

— Я хочу задать тебе вопрос.

— Давай.

— Если бы ты мог узнать, что произошло с тобой до F-12, но для этого пришлось бы довериться человеку, который однажды тебя предал, ты бы согласился?

Франк задумался. Не сразу. Долго. Потом ответил:

— Зависит от того, что именно он предлагает.

Я нахмурился.

— Даже если это единственный шанс?

Он посмотрел на меня.

— Особенно если это единственный шанс.

Я молчал. Франк продолжил:

— Когда человеку говорят, что другого выхода нет, он перестаёт искать.

Я посмотрел на дверь. Потом на планшет, который Эдриан убрал отдельно. И понял, что Франк прав. Элизабет предлагала нам ответы. Харпер предлагал спасение. ECHO предлагала медицинскую помощь. И каждый раз условием становилось одно и то же. Сделать то, чего от нас хотят. Я медленно закрыл глаза. И впервые за всё время решил, что не стану открывать дверь только ради того, чтобы увидеть Элизабет. Даже если это будет означать, что я больше никогда не узнаю правду.

Решение продержалось недолго. Потому что через несколько минут из радиостанции, оставленной в медицинской сумке, раздался голос. Женский. Знакомый.

— Алекс.

Я резко открыл глаза. Мэдисон тоже услышала. Франк немедленно подошёл. Взял радиостанцию. Посмотрел на экран. Устройство было включено. Хотя никто из нас не трогал его после осмотра.

— Кто говорит? — спросил Франк.

Тишина. Потом:

— Мне нужен Алекс.

Франк посмотрел на меня. Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Элизабет?

Пауза.

— Да.

Я медленно выдохнул.

— Ты где?

— Недалеко.

— Почему ушла?

— Я не уходила.

Я нахмурился.

— Что?

— Я всё ещё возле выхода.

Франк посмотрел на дверь. Потом на радиостанцию.

— Мы тебя не видим.

Элизабет помолчала.

— Знаю.

Я почувствовал неприятный холод.

— Что это значит?

Она не ответила. Вместо этого спросила:

— Алекс, ты помнишь нашу квартиру?

Я закрыл глаза.

— Да.

— Окно в спальне?

— Да.

— Растение, которое я купила?

Я усмехнулся.

— Оно умерло.

Она тихо рассмеялась. И этот смех ударил сильнее любого выстрела. Потому что был настоящим. Таким, каким я его помнил.

— Ты обещал поливать, — сказала она.

— Я поливал.

— Один раз.

— Это было очень качественное поливание.

Она снова рассмеялась. На секунду мне показалось, что мы вернулись туда. В квартиру. К дождю. К старому дивану. К жизни, в которой самой большой проблемой был сломанный мотоцикл. Потом Элизабет замолчала. И тихо спросила:

— А фотографию помнишь?

Я нахмурился.

— Какую?

— Ту, что упала с полки, когда ты хлопнул дверью.

Я почувствовал, как внутри всё напряглось.

— Да.

— Кто был на ней?

Я открыл рот. И замер. Я помнил фотографию. Помнил рамку. Помнил стекло. Помнил, как оно разбилось. Но не мог вспомнить изображение. Совсем. Я попытался представить. Ничего. Только белый прямоугольник. Словно фотография всегда была пустой.

— Алекс? — тихо произнесла Элизабет.

Я сглотнул.

— Не помню.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Вот поэтому я не могла остаться.

Я почувствовал злость.

— Что?

— Ты начал забывать не только то, что происходило в ECHO.

Пауза.

— Ты начал забывать людей, которых никогда не должен был забыть.

Я смотрел на радиостанцию.

— Каких людей?

Элизабет не ответила. Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Кто был на фотографии?

Тишина. Потом она произнесла:

— Ты.

Я нахмурился.

— И?

Долгая пауза.

— Я.

Я выдохнул.

— И всё?

Элизабет молчала. Я почувствовал, как сердце ударило сильнее.

— Элизабет.

Она тихо ответила:

— Нет.

Я перестал двигаться.

— Кто ещё?

Пауза.

— Человек, которого ты попросил меня убрать из своей жизни.

Я закрыл глаза. И внезапно увидел фотографию. Не полностью. Только край. Моя рука. Плечо Элизабет. И чья-то ладонь между нами. Большая. Мужская. На запястье находилась металлическая цепь. Я резко открыл глаза. Посмотрел на Франка. Он стоял рядом. С радиостанцией в руке. На его запястье блестела цепь. Я почувствовал, как внутри всё остановилось.

— Франк…

Он посмотрел на меня.

— Что?

Я не мог говорить. Потому что впервые за много лет вспомнил фотографию, на которой находились трое. Я. Элизабет. И мужчина с металлической цепью. Но лица третьего человека я не видел. Не мог вспомнить. И не знал, действительно ли это был Франк. Элизабет тихо произнесла:

— Алекс, пожалуйста, не пытайся вспомнить всё сразу.

Я смотрел на Франка. На цепь. На радиостанцию. И вдруг понял, что она сказала именно то, что было написано в записке, найденной Мэттом возле вещей его дочери. «НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ВОССТАНОВИТЬ ВСЁ СРАЗУ». Я почувствовал, как холод медленно распространяется по позвоночнику. Одинаковое предупреждение. Разные люди. Разные воспоминания. Разные события. И один принцип. Не вспоминать всё сразу. Почему? Что происходило с человеком, который пытался?

— Элизабет, — произнёс я.

Голос звучал хрипло.

— Кто был третьим?

Она молчала. Я повторил.

— Кто?

Пауза.

— Ты пока не готов.

Я рассмеялся. На этот раз даже не почувствовал боль сразу.

— Знаешь, я устал.

Тишина.

— Устал от людей, которые решают, к чему я готов. Устал от документов, которые объясняют мою жизнь лучше меня. Устал от того, что каждый второй человек в этом проклятом комплексе знает обо мне больше, чем я сам.

Я почувствовал, как голос становится громче. Мэдисон осторожно коснулась моего плеча. Но я продолжил:

— Если ты действительно любила меня, Элизабет, перестань говорить загадками.

Тишина. Долгая. Потом она тихо произнесла:

— Я любила тебя.

Я закрыл глаза. Она продолжила:

— И именно поэтому сделала то, за что ты меня ненавидишь.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Тогда скажи, что именно ты сделала.

Пауза.

— Помогла тебе забыть.

Я открыл глаза.

— Что?

— Ты сам попросил.

— Почему?

Она долго молчала. Потом произнесла:

— Потому что однажды ты вспомнил человека, которого не должно было существовать.

Я смотрел на радиостанцию.

— Кого?

— Того, кто стоял рядом с нами на фотографии.

Я почувствовал холод.

— И кто это?

Она не ответила. Вместо этого спросила:

— Алекс, ты помнишь, как мы впервые познакомились?

Я нахмурился.

— Конечно.

— Где?

— В баре.

— Ты играл на гитаре.

— Да.

Пауза.

— А я сидела возле окна.

— Да.

Она молчала. Потом произнесла:

— Алекс, это было не первое наше знакомство.

Я перестал дышать.

— Что?

— Мы встретились раньше.

Я смотрел на радиостанцию.

— Когда?

Элизабет ответила:

— За три года до того вечера.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Нет.

— Да.

— Мне тогда было шестнадцать.

— Я знаю.

Я смотрел на Франка. На Эдриана. На Мэдисон. И не понимал, что должен сказать. Элизабет продолжила:

— Ты не помнишь, потому что попросил удалить тот период.

Я почувствовал, как сердце ускорилось.

— Почему?

Она ответила не сразу. Потом тихо произнесла:

— Потому что тогда ты впервые увидел Ричарда Кейна.

Я замер. Тишина. Франк медленно поднял голову. Эдриан перестал писать. Мэдисон смотрела на радиостанцию. А я лежал на носилках и пытался представить шестнадцатилетнего себя рядом с человеком, которого, как мне казалось, встретил значительно позже. Ричард. ECHO. Элизабет. Третий человек на фотографии. Дверь. Девять участников. Всё начинало складываться в какую-то последовательность. Но я не понимал её смысла. И боялся, что когда пойму, будет уже поздно.

***

Связь оборвалась. Резко. Без предупреждения. Франк несколько раз попытался вызвать Элизабет. Безрезультатно. Радиостанция отвечала только коротким шипением. Он выключил её. Положил на пол. Потом посмотрел на меня.

— Ты как?

Я закрыл глаза.

— Прекрасно.

— Алекс.

— Франк, если ты сейчас спросишь, не хочу ли я поговорить об этом, я тебя укушу.

Он усмехнулся.

— Принято.

Я почувствовал, как усталость наваливается на меня. Не физическая. Другая. Та, которая появляется, когда слишком долго пытаешься удержать в голове противоречивые вещи. Я помнил Элизабет. Помнил нашу квартиру. Помнил знакомство. Но теперь кто-то утверждал, что всё началось раньше. Что я уже встречал Ричарда. Что на фотографии был третий человек. Что однажды нас было девять. И что я сам попросил забыть. Я не знал, чему верить. Но понимал одно. Если Элизабет говорила правду, то моя жизнь не просто содержала пропущенные годы. Она могла быть построена вокруг этих пропусков. Я открыл глаза. Посмотрел на Франка.

— Мне нужно кое-что попросить.

Он повернулся.

— Что?

— Не позволяй мне открыть дверь.

Франк нахмурился.

— Ты не можешь даже встать.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я продолжил:

— Если я начну говорить, что вспомнил что-то важное, что там кто-то нуждается в помощи или что Элизабет сказала мне правильные слова, не слушай.

Франк молчал.

— Даже если я буду уверен.

Он медленно кивнул.

— Хорошо.

Я выдохнул.

— Спасибо.

Пауза. Потом добавил:

— И ещё.

— Что?

Я посмотрел на дверь.

— Если я действительно однажды открыл её…

Голос дрогнул. Я сглотнул.

— Не дай мне сделать это снова.

Франк несколько секунд смотрел на меня. Потом положил руку мне на плечо. Осторожно. Чтобы не задеть рану.

— Не дам.

Я закрыл глаза. И впервые за долгое время поверил человеку, который сам не помнил большей части собственного прошлого.

Я не знаю, сколько времени прошло. Возможно, несколько минут. Возможно, больше. Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как остальные тихо переговариваются. Франк обсуждал с Эдрианом возможные маршруты. Мэдисон проверяла оборудование. Ноа и Итан вернулись с нижней лестницы. Мэтт что-то спросил у Лоры. Она ответила. Потом снова наступила тишина. Обычная жизнь группы людей, которые пытаются выжить. Я почти уснул. И именно тогда услышал звук. Три коротких удара. Не снаружи. Не по металлической двери. Снизу. Из глубины лестничного пролёта. Я открыл глаза. Прислушался. Снова. Три удара. Ровно. Без спешки. Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

— Франк.

Он поднял голову.

— Что?

— Ты слышал?

Он замер. Потом медленно повернулся к лестнице. Все замолчали. Снизу снова раздался стук. Три раза. Я почувствовал, как сердце ударило сильнее. Потому что Элизабет стучала именно так. Три раза. Всегда. Когда приходила ко мне домой. Когда возвращалась после работы. Когда хотела разбудить меня, но не решалась войти. Три коротких удара. Я смотрел на тёмный лестничный пролёт. И вдруг понял, что звук идёт не от двери. Он идёт изнутри комплекса. Оттуда, откуда мы только что выбрались. Франк медленно поднял оружие. Ноа занял позицию рядом. Итан отступил к носилкам. Мэдисон выключила лишний свет. Я лежал неподвижно. Смотрел в темноту. И ждал. Потому что впервые за всё время понял: возможно, женщина за наружной дверью никогда не собиралась заставлять нас выйти. Возможно, она пыталась удержать нас здесь. Пока кто-то другой поднимается снизу. Три удара повторились. Ближе. Потом послышались шаги. Медленные. Человеческие. Франк направил оружие вниз.

— Стоять!

Шаги прекратились. Тишина. Потом из темноты раздался голос. Мужской. Спокойный. Незнакомый.

— Не стреляйте.

Франк не опустил оружие.

— Назовись.

Пауза.

— Я не вооружён.

— Имя.

Молчание. Потом голос ответил:

— Вы всё равно его не вспомните.

Я почувствовал, как внутри всё остановилось. Франк медленно выпрямился.

— Попробуй.

Из темноты донёсся тихий смешок. Затем мужчина произнёс:

— В прошлый раз вы тоже так сказали.

Я смотрел в лестничный пролёт. На тёмные ступени. На неподвижную фигуру, которая постепенно становилась различимой. Высокий мужчина. Тёмная одежда. Лицо скрыто тенью. Он остановился на несколько ступеней ниже. Не приближался. Не поднимал руки. Просто стоял. И смотрел на нас. Франк повторил:

— Кто ты?

Мужчина медленно поднял голову. Я попытался рассмотреть лицо. Но свет падал под таким углом, что черты оставались неразличимыми. И вдруг почувствовал странное ощущение. Не страх. Не узнавание. Скорее, уверенность, что я уже видел этого человека. Много раз. В разных местах. В разных обстоятельствах. Но каждый раз забывал. Мужчина посмотрел прямо на меня. Потом произнёс:

— Алекс.

Я почувствовал, как сердце ударило сильнее.

— Что?

Он медленно поднял руку. Показал маленький предмет. Фотографию. Старую. Помятую. На ней находились трое. Я не видел изображение полностью. Но заметил знакомый край рамки. Ту самую фотографию. Которая когда-то упала с полки в моей квартире. Мужчина посмотрел на меня. Потом тихо произнёс:

— Ты опять не помнишь.

Я не мог ответить. Он медленно опустил фотографию. И добавил:

— Тогда начнём с того, что в прошлый раз ты открыл дверь не для того, чтобы кого-то впустить.

Пауза. Я смотрел на него.

— А зачем?

Мужчина ответил:

— Чтобы один из нас смог выйти.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Потому что впервые понял: девятый человек мог не исчезнуть после того, как дверь открыли. Возможно, он оказался по другую сторону. И именно поэтому теперь кто-то пытался заставить нас повторить произошедшее. Мужчина сделал один шаг вверх. Франк немедленно поднял оружие.

— Стоять!

Он остановился. Посмотрел на Франка. Потом тихо произнёс:

— Ты всё ещё носишь его цепь.

Франк замер. Я увидел, как изменилось его лицо. Мужчина продолжил:

— Даже после того, как узнал, кому она принадлежала.

Франк медленно опустил взгляд на запястье. Потом снова поднял оружие.

— Кто ты?

Мужчина долго молчал. Потом произнёс:

— Тот, кого вы оставили.

Я почувствовал, как сердце ударило сильнее.

— Где? — спросил я.

Он посмотрел на меня. И ответил:

— По ту сторону.

Тишина. Долгая. Потом мужчина добавил:

— И если вы хотите узнать, почему Ричард Кейн исчез, перестаньте искать его среди мёртвых.

Я замер. Франк тоже. Мужчина медленно опустил фотографию. И произнёс последнюю фразу:

— Ищите того, кто помнит, как он умер в первый раз.

Я смотрел на него. На тёмный лестничный пролёт. На фотографию. И впервые понял, что наши воспоминания могут скрывать не просто ошибки или чужие вмешательства. Они могут скрывать события, которые уже происходили. Смерти. Возвращения. Решения. И людей, которых мы однажды оставили позади. Я закрыл глаза. На секунду. Потом открыл. Мужчина всё ещё стоял там. Настоящий. Неподвижный. И смотрел прямо на меня. Но самое страшное было не в его появлении. А в том, что я вдруг вспомнил его голос. Не полностью. Только одну фразу. Произнесённую много лет назад. В той самой комнате с разбитой лампой. Когда на моих руках была чужая кровь. «Алекс, если они спросят, кто открыл дверь, скажи, что это был я». Я перестал дышать. Потому что теперь понимал: человек перед нами мог быть тем самым девятым. Но если он действительно существовал… Почему никто из нас не мог вспомнить его имя?